Как ты мила, мой ангел; я смеялся, и слезы навернулись на глазах, когда прочел, что ты "вышла на крыльцо, но тотчас воротилась -- ибо я был в комнате". Дитя! Прелестное дитя -- тацех бо есть царствие небесное. В этих безделках выражается вся душа; да, ты права, тебе не нужно много писать, чтоб я понял; поставь точку, черту, и я скажу твою мысль. -- В Москве ли ты? Я боюсь, что деревня затруднит нашу переписку. Прощай.
Твой Александр.
2 июня.
Сейчас получил от мам<еньки> письмо. Папенька, кажется, начал и хочет препятствовать всеми силами; у нас против него одна сила, но сила любви. Наташа, ангел мой, присягаю тебе жизнью и царством небесным: ты будешь моя, ежели мы будем живы...
Александр.
На обороте: Наташе.
108. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
7--9 июня 1837 г. Вятка.
7 июня 1837.
Еще и еще пишут мне о неприятностях, которые ждут нас и Москве. Признаюсь, при всей твердости моей, это несколько оскорбляет меня. Итак, Наташа, видно, весь мир, вся вселенная должна для меня быть заключена в одной тебе. Странно управляет судьба; посмотри, как всякий рекрут, всякий солдат идет в отпуск домой; забыты пот и пыль казарм, забыты притеснения, горести; мысль свидания с своими отталкивает все горькое, и вот эта минута радости откровенной, безотчетной... А я, после горьких испытаний, после бурь, после тюрьмы и изгнания, явлюсь домой, и холодная мысль станет между сыном и отцом, и отравлен первый поцелуй, и голос сильный, святой скажет: "Это твой отец, он много для тебя сделал", и другой голос, такой же сильный, скажет: "Вот этот человек -- единственное препятствие между тобою и твоим счастием" -- и нет уже безотчетной радости. О люди! Не знаю, писал ли я тебе -- но все равно напишу еще раз: у меня есть одна прелестная мысль, за нее я ухватился обеими руками, это последняя дань юности, это молитва благодарности богу и тебе, это -- заключение поэтической жизни. Слушай. Когда ты будешь моя, когда и буду волен располагать жизнию, то мы начнем вот с чего. Уедем в Италию -- не в большой город, нет, в какой-нибудь