Теперь на службу; запрячу далеко-далеко чувство, -- я привык заниматься с каким-то тупым вниманием, и день пройдет -- и я вытолкну его в прошедшее. Целую тебя, о Наташа!
На обороте: Наташе.
124. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
4 -- 12 октября 1837 г. Вятка.
4 октября 1837.
Ты опять в Москве, мой ангел, мне писала маменька. Ты и Москве... а я в Вятке, и каждый день далее в осень срывает нелепые листки надежды, и будущая зима угловатыми сучьями, трупом выказывается. Маменька пишет: "27-го мы обедаем у Льва Алексеевича, может, и Наташа там будет". Ну, что проще
этих слов; они меня взволновали. Я представил себе ту возможность, которая так близко подходила, я был на шаг от рая, и не умел отворить дверь -- потому что не умел склонить выю. И потом представил себе, как мы встретились бы, сидели у Л<ьва> Ал<ексеевича>, -- так живо... вот ты входишь, вот твой взгляд... Damnation et Anathème[99] на этих людей, которые не пускают меня в мою сферу жизни, а держат в сыром подвале.
5 октября.
Я сейчас писал письмо к Арсеньеву (в свиту в<еликого> к<нязя>), чтоб поблагодарить его за письмо, которое он писал обо мне, -- насколько я умею просить, я просил его о возвращении), я просил, чтоб сняли цепь с руки, которая готова на всякую деятельность. Ах, Наташа, тяжело мне без тебя. Теперь я очень занят по службе -- это хорошо; голый, практический мир сухих фактов усыпляет чувства, утомляет душу, но вдруг середь какого-нибудь журнала казенной палаты подлетит горняя мечта; скрозь какой-то флер, как бы вдали, она образуется в твой образ, -- и радость, и горе обовьет душу. Ну ты сама знаешь, как это бывает. -- Я, не подумавши, писал тебе о Петербурге; еще разлука, это выше моих сил. Господь, облегчи же сколько-нибудь нам крест наш; и Ему -- божественному -- пособили нести его.
Я скоро шафером у Полины -- эти приготовления, все это вместе, розовое и красное, отбрасывает на меня одно черное. Ты мне пишешь: "Пусть останется у тебя отец" -- я и сам это понимаю и чувствую, но как же он должен меня любить за ту жертву, которую я ему приношу, отдаляя мое блаженство, оставляя тебя в кругу людей недостойных -- как на обиду. В какой груди найдется богатства настолько, чтоб заплатить за эту жертву? Странно -- мне кажется, лучше было бы, ежели б он меня меньше любил. Кто заколдовал меня в этот круг... А как хорошо умереть. Ты, ангел, склонишь свою голову на мою грудь, глаза твои будут устремлены на меня, я еще раз скажу: "Люблю тебя, люблю...", и твое последнее слово будет слово любви, а так бы в одно мгновение, обнявши друг друга. Эта мысль с каждым днем нравится мне больше.