На обороте: Наташе.
123. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
28 сентября 1837 г. Вятка.
28 сентября 1837.
Наташа! Мой чистый, светлый ангел, вот твое письмо, в котором ты пишешь о "I Maestri". Никто не понимал так весь быт моей души, как ты, да и могло ли иначе быть? Не мыслью поняла ты, а любовью. Твое письмо прелестно -- но оно меня застало мрачного; будущее что-то покрывается тучами громовыми, и мне приходила мысль наша давнишняя -- умереть в минуту свиданья, ибо за нею будет ряд страданий -- но что же страдания? В них свое упоение, Наташа; рука об руку -- и в обетованную землю.
Ты меня обижаешь в письме, приготовляясь и на разлуку, и на лишения для моего поприща. Я люблю славу, как всякая огненная душа, но, Наташа, неужели я ее буду приобретать ценою любви нашей? Это нелепость! Главнейший элемент моей жизни с 1835 года, основа нравственности, алмаз, на котором колеблется моя жизнь, -- это любовь к тебе, и я буду жертвовать ею, я накличу разлуку, зная этот медленный яд, я оставлю тебя в когтях полузверей? Нет, ежели слава придет -- пусть придет сама, и ее венок уж будет не первый; лавр найдет уж мирт на голове. Есть минуты, когда я стремлюсь и к власти, и к силе, так, как бывают минуты, когда я охотно пью вино, -- это влечение к сильным, потрясающим ощущениям и больше ничего. Все эти дни меня занимали совсем иные мечты. Цель жизни человека есть высшее развитие какой-либо стороны души -- мы развили любовь и, следственно, все земное совершили. Больше желать было бы грешно. Я тебе говорю: одно свиданье -- и довольно. Но свиданье необходимо. Что-то черное видится мне в будущем, какое-то пророчество гнетущее -- но я готов все несчастия земные (других не будет) взять на плечи за блаженство быть любимым ангелом...
Эта статья тебе разом показала, как ты пересоздала меня. "Встреча с Дмит<риевым>" показывает, каким я вышел из рук воспитания, две остальные показывают, каким ты меня сделала. Расстояние неизмеримое. В первой встрече есть огонь -- но огонь ума, огонь без теплоты, фосфор. Во второй и 3-й все проникнуто теплотою души, которая перелилась из небесного сосуда. Дай мне твою руку, посланница божия, дай прижать ее к груди, дай напечатлеть на ней поцелуй благодарности. Ты восхищаешься статьей; вспомни же, что то, чему ты восхищаешься, -- это твое, это именно оторванные звуки той песни ангела! И мне жертвовать этими звуками, -- звуками труб и литавр. Нет -- ты все мое бытие; люди, возьмите все остальное и самую землю -- все это лишнее
Гадости, которые с тобой делают, ужасны, но твоя душа светлее моей; на меня часто налетают такие мрачные минуты (как я писал в прошлом письме), что я близок к отчаянию; я не умею сдерживать порывистость души; у тебя она растворена небом, у меня отравлена страстями. Наташа! Неси крест -- за меня несешь ты его.
Не думай, ангел мой, чтоб надежды совсем иссякли; нет, еще алеет восток, еще не померкла звезда, предшествующая солнцу. Почты от 30 августа из Вознесенска через Петерб<ург> нет, а должна скоро прийти -- молись, молись, Наташа. -- И Emilie писала ко мне; боже мой, как мы счастливы, как пламенно вас любят! Я был очень тронут ее письмом. Между прочим, есть там совет и, кажется, необходимый -- "быть осторожным при свиданье"; признаюсь, это ужасно -- но, Наташа, твоя душа сильна; ежели нужно будет, скрой от их глаз все, не давай им на поругание нашей святой любви. Наташа, Александр умоляет тебя об этом; я вижу, что то, что пишет Emilie, совершенно справедливо. Одним взглядом мы передадим друг другу всё. -- Зачем она уехала и куда? Ежели б тогда она была в Москве, она все учредила б. Фу, господи, да когда я исторгну тебя из этого княжеского дома! Наташа -- бог мне дал много силы в характере, и этой силой я много раз подавлял людей посторонних; тот злодей "Калибан-гиена" -- и тот не смел никогда со мною меряться лицо к лицу. Неужели я не в состоянии буду склонить отца, и отца, который любит меня? Употреблю всё: и прямой, открытый путь, и хитрость, и лесть, и любовь -- но надобно тебя исторгнуть, или -- умрем; там свобода и бог. Прощай, мой дивный друг, моя милая сестра.
Твой Александр.