Еще день и еще день... еще неделю ждать, а там... а там ничего. Как длинен бывает иной день; я смотрю на него, как на нелепого гостя, и тороплюсь вытолкнуть его из дома -- но он сидит себе -- я с ненавистью толкаю его в гроб, но он, умирающий, бросается со мною на постелю и не дает мне спать. А я сплю много -- это совсем не в характере у меня, но сон -- чудное лекарство от недугов тела и души. -- И при всем том не странно ли, ангел, вот уж второй день в нашем благодатном климате валит снег; итак, еще миновала весна, лето и осень, и 37 год начал седеть. А давно ли, кажется, я, унесенный надеждами,
стоял на горе и смотрел вслед шлюпке, которая быстро уносила вел<икого> князя... это было 20 мая; итак, ровно четыре месяца. А давно ли, кажется, я, подавленный ужасной бурею души, бросился на колена и просил благословение отца, идучи в крестовый поход ряда несчастий -- а это было 20 июля 1834 года. -- Идет неотразимое, холодное время, как волна роки, и дела ей нет, кто в нее падают.
22 сентября.
Я говорил в этом письме: "Ежели б тогда был Витберг, Скв<орцов >..."; это сознание верха слабости характерно. Для чего мне все они? Не потому ли взор мой всегда обращается с любовью к воспоминанию Крутиц, что я был один? Да, там я был хорош, там я был таков, каким ты меня видела 9 апреля.
Мало поэзии в вятской жизни моей -- пыли много. На что же, в самом деле, искал я людей, приблизился к ним -- разве мне было мало твоей любви -- тебя? Ты мне заменяешь бога и природу, человечество и все изящное, святое в нем... Для чего же еще люди? Ежели бы мне опять начинать вятскую жизнь, и иначе бы поступил. Одинок -- страдал бы я разлукой и ни одного мгновения не крал бы у вечной мысли о тебе и воротился бы менее опытный и более чистый и более похожий на того Александра 9-го апреля.
Прощай, ангел мой, еще есть слабая тень надежды: нет известий о 30 августе. Когда вы едете в Москву? -- Тяжелая минута для тебя, когда ты опять издали увидишь Крутицы, и там Кремль -- и мысль, что меня нет, отравит это свиданье с Москвою. А я люблю Москву, люблю ее за ее русский характер, люблю за воспоминания юности, люблю за тебя, Наташа. Господь благословит стены города, хранящие ангела. Слово "Москва" у меня нераздельно с мыслью о свиданье... а мне надо в идеть тебя, ну так, как человеку в угарной комнате надо дохнуть чистым воздухом.
Прощай, целую тебя, дай руку, приложи ее к моей голове -- она горяча. Прощай же, Natalie.
Твой Александр.
Ежели это письмо тебя застанет в Москве, то кланяйся дружески, душевно сестре Emilie. Прощай же, еще жму руку.
Твой Александр.