Александр.
На обороте: Наташе.
129. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
13 -- 16 ноября 1837 г. Вятка
13 ноября 1837. Вятка.
Разлив рек лишил меня последнего удовольствия -- почти нет и, вероятно, еще несколько дней не будет. Удивительное создание человек -- всё может он перенести. Обремененный горем, он ест, пьет, еще больше смеется, когда рассказывают смешное, -- и иной стоит возле и не примечает, что раздирающий огонь готов сверкнуть из черепа и что вместо крови льется и сердце зажженная сера. А люди говорят, что кошки живучи!..
15 ноября.
Ну, мой ангел, слушай целую длинную историю, даже напишу ей заглавие:
история 14 ноября 1837 г.
Лишь только я проснулся, подали мне письмо от Огарева. Что это за высокая, светлая душа; вся скорлупа, нанесенная на мою душу, спала; я чисто дышал, был юношей, едва ступившим робкой ногою в жизнь. Воспоминания, надежды -- все наполнило душу сладким, теплым, светлым. Он пишет: "Я верю твоей любви, почему -- не знаю, но верю; да, вы друг друга любите -- вот тебе благословение друга, другого тебе не нужно". И его Мария пишет ко мне и называет тебя сестрою и мечтает, как мы вчетвером когда-нибудь будем восхищаться природой. Письма эти размягчили все жесткое в сердце -- и тогда я развернул твое письмо от 31 октября, которого начало -- что "Emilie видела во сне твою смерть и обрадовалась". Я прочел его. Лихорадочная судорога пробежала по всему телу. Смерклось. Я встал с дивана, слабый, как после тяжкой болезни. -- Я сел к столу -- мечты ужасные проходили по сердцу; одни, облитые кровью, другие -- в саване мертвеца; я чувствовал, что какой-то губительный яд меня жжет, -- схватил перо и написал письмо к папеньке. Всего строк десять -- но сильно; я требовал, приказывал, а не просил. -- Мне сделалось страшно одному, и я поехал со двора, душа требовала человека сколько-нибудь близкого. Я отправился к Скворцову -- он взглянул на меня и ужаснулся; бледный, как полотно, стоял я молча перед ним, наконец, зарыдал, как ребенок, и бросился к нему на шею. Это со мною первый раз от роду; я не мог остановиться, слезы лились градом. И он плакал -- везде, везде нахожу я людей, душою привязанных ко мне. Представь себе, что Сквор<цов> и Эрн наперерыв умоляли меня послать кого-нибудь из них в Москву с письмом к папеньке. Наташа! Скворцов без памяти любит Полину, он жених, и все хотел бросить -- но я не хочу и благодарить их, в собственной душе человека лежит награда за благородный поступок. -- Он увез меня к Полине. О прелестная душа. -- Подробностей я им объяснить не мог, я только говорил: "Смотрите, как этот ангел страдает", и слезы лились. Доселе никто не видал, как я плачу (да, на другой день после взятия, как бы предчувствуя четыре черных года, я плакал.)