Но что же главное поразило меня -- унижение, те страдания, коим ты подверглась, и мое немое положение, цепь моя. Я страдал, ночь облегала темная, страшная. -- Я уже предчувствовал ряд новых несчастий после письма к пап<еньке>, все надежды на скорое возвращение исчезли. Вечером я бросился на диван и что-то тяжелое вроде сна обняло меня. Проснулся
утомленный, больной, -- это было часов восемь, -- и вдруг письмо... Я трепетал его распечатать, лед бежал по жилам, я не знаю, бился ли пульс, и что же -- это твое письмо от 7 ноября. О великий господь! Мы мелки, мы слабы, мы не умеем веровать. Жизнь возвратилась, туманная повязка упала с глаз. Итак, туча прошла мимо. И смотри, не дивен ли перст божий: твое письмо от 31 окт<ября> стояло за реками около 4 дней, а второе опоздало менее, нежели сутками. С восторгом бросился я к друзьям, изорвал письмо к пап<еньке> и подарил клочья его Сквор<цову> в память 14 ноября. Но тело отстало от души; я был похож на человека, которого только что оставила болезнь тяжелая, мучительная; взгляд мой был темен, даже голос дрожал. -- Вот сколько может пережить человек в один день. Ежели б я не был теперь покойнее и здоров, я бы не написал всего этого. -- Писем твоих теперь перечитывать не стану -- а буду писать ответ в следующий раз.
16-го.
Буря миновала, -- но все говорит об ней: вот туча на небосклоне, вот сломанные сучья, вот опаленные вершины, а вот слезы дрожат на листах. -- Я еще все не могу прийти в себя. Ах, Наташа, как ты хороша, как ты божественна. И мне после этого не быть гордым. Прощай, друг мой; поцелуемся, пожмем друг другу[103].
А ты мне не написала, что ты была больна, когда у тебя была Праск<овья> Андр<еевна>. Что с тобою, Наташа? Я заклинаю тебя, пиши мне все, все, решительно все, иначе я буду терзаться неизвестностью. Ну, здорова ли ты, ангел, моя Мадонна?
На обороте: Наташе.
130. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
17 -- 23 ноября 1837 г. Вятка.
17 ноября 1837. Вятка.
Наташа, мой милый, светлый ангел... Нет, я все еще далек от той любви, которой надобно любить тебя, -- о, последнее время страданий наших научило меня многому, -- я был один, простор был думе и чувству. Нет, во мне еще много постороннего, -- все вон, все это плевелы. Коль могут быть мысли, чувства во мне, кроме любви, это я отнимаю у тебя -- боже, дай мне ту же любовь, как у нее. Я перечитывал и перечитывал твое последнее письмо -- вот она, та любовь, о которой я говорю;