Новый год! Ангел, Наташа, поздравляю и ближе к тебе на 1000 верст. Всю дорогу беспрестанно была ты у меня перед глазами -- и звезда любви, Венера, светила. -- Ну спи с богом, а я в путь. -- И теперь сижу в скверной лачуге... Прощай. Милая, Ангел, Сестра... Всё.

Твой Александр.

Нижний Новгород. 1 января 1838.

Как торжественно изменилось все с этим Новым годом, Все иное! Лучше ли? -- Лучше то, что я уже теперь 600 верст ближе к ангелу, к моему милому, святому ангелу. От дороги устал -- да и правду я скакал, как фельдъегерь. Поэзии мало в зимнем путешествии, но одно зрелище поразило бы тебя -- это вятские леса в Яранском уезде: мрачные, высокие, страшные, они кажутся расступившейся горою, которая сейчас пишется -- и при этом луна и снег. -- Приложенная записка покажет, как я встретил Новый год с пьяным станционным смотрителем; но душа была далеко, она была с тобою... Ах,

может, в этом 1838 году мы взглянем друг на друга. Зачем же ему было отрезывать меня от всех друзей, ежели б он не готовил вознагражденья -- и какого. О милая Наташа!

Для полноты путешествия надобно тебе рассказать ужасную встречу при выезде из Яранского уезда. Приезжаю на станцию, толпа мужиков, а тут явился и исправник пьяный, поподличать перед губернским чиновником; все это собралось для следствия: поймали черемиса, который убил отца, мать и сестру. Голову отца он отсек топором, и ее нашли обгрызенную собаками; мне хотелось взглянуть на такого злодея -- его призвали; что же? Юноша 26 лет, бледный, худой, с черными волосами и с лицом оживленным, как почти у всего племени черемисского... "Кровь твоих родителей каплет с тебя", -- сказал я ему; он задрожал и загремел цепью. -- Я обернулся -- пьяный исправник умолял меня, чтоб я не доносил губернатору, что он пьян, и целовал мою руку. Итак, с одной стороны, человек, обагренный кровью, с другой -- подлец... Долго после мне мерещились то черты злодея, то толстая рожа исправника...

Прощай, мой ангел, опять в путь, опять ближе к тебе. -- Почта прошла, и потому это письмо ты уже получишь из Владимира. Прощай же.

3 января. Владимир.

Здравствуй, ангел мой, я из Владимира посылаю этот поклон -- из-за 170 верст от тебя. Вчера вечером приехал я -- хотел тотчас же писать к тебе, но, признаюсь, так устал и измок от снега, который валил целую ночь и день, что бросился на постель и уснул как мертвый. Сегодня проснулся -- и светло на душе, светло, очень светло. Мы увидимся в этом году, голос сильный сказал мне, увидимся -- ну, в этом слове всё. Ангел мой! Нет, до сих пор я не понимал благодатную перемену. Теперь я оценил ее. Много раз на дороге я был весь взволнован. Слушай. Едем мы к Нижнему ночью; ямщик пел что-то печальное, а я смотрел в даль, в которой, кроме лунного света и снега, ничего не было; вдруг ямщик хлопнул по лошадям и, сказавши: "Ой вы, голубчики, разве не ведаете, куда едем: ведь к Москве" -- и с этими словами понесся, как из лука стрела. -- Слеза навернулась у меня на глазах, и после того в голове основалась одна мысль: к Москве, к Москве! И она росла, с каждой станцией все роднее становится, а здесь Москва уж виднеется в каждом слове. Как только я приехал, явился ко мне папенькин староста, Найденов -- вот первый из старых знакомых после отъезда моего. Я его расцеловал, добрый мужик долго смотрел на меня, потом с гордостью сказал: "А каково счастье, я первый увидел Александра Ив<ановича>, завтра же поеду в Москву и расскажу... позавидуют мне". "Да, -- думал я -- позавидуют". -- "А когда же ты

воротишься?" -- "Ну да денька четыре проезжу". Слушай, ангел, слушай: на своих клячах мужик -- и тому только надобно сутки, чтоб быть в Москве. О чудо! Я, может, ребячусь -- можно простить тому, кто столько перестрадал! Мой перевод во Владимир есть мера временная -- это ясно, потому что Владимир не есть место удаления. Велю старосте явиться к княгине с письмом для того, чтоб он тебе мог рассказать, для того, чтоб взор твой остановился на человеке, который через сутки увидит меня... Ну, милый друг, помолимся, немножко светлее становится наша жизнь. Слава в вышних богу!