Милый ангел -- я с трепетом жду ответа на один вопрос, который я сделал. Жандармский полковник говорит, что он не слыхал о полицейском надзоре. -- "Итак, мне можно в отпуск?" -- спросил я дрожащим голосом. -- "Куда?" -- "В Москву". -- "Сомневаюсь, чтоб вам позволили въехать в столицу". -- "А в Московскую губернию?" -- "Какая же разница от Владимирской -- разумеется, пустят". -- Господи, кто измерит все находящееся в этих двух словах? В мае месяце в Загорье... Опять погодим радоваться, полковник сам порядком не знает, он обещал спросить и сообщить мне ответ. Наташа, Наташа, прояснивает небо. О!..
Через несколько дней явится к кн<ягине> Найденов с письмом, вот тебе и очевидец; он говорит, что я очень состарелся -- это 9 месяцев тюрьмы, это 2 года 8 месяц<ев> ссылки, это разлука, это история с М<едведевой>. Итак, ты меня увидишь стариком -- но Найденов меня не видал 5 лет, а ты имеешь портрет, разительно похожий. Я писал к тебе в княгинином письме, только и есть солганного, что слово Вы -- вольно им иметь очи и не видать. Итак, теперь надобно подождать ответа об отпуске.
Многие пишут журнал своих действий, мыслей и чувств, я отроду не делал этого. Да и странно, будто мысль должна непременно храниться вне души, будто ей нет места внутри, будто она там затеряется -- и при всем том какой огромный, богатый журнал моей жизни письма к тебе. Мне ужасно хочется перечитать их -- помнишь, я писал, как мы вместе будем повторять нашу жизнь? -- Теперь я весь твой -- нет людей, и они мне не нужны. Я всем друзьям сказал "прощайте". Так, как сказал мечтам о славе, о поприще, о деятельности "прощайте". Вся моя жизнь в тебе. Кончено! Я искал великого и нашел в тебе, я искал святого, изящного и нашел в тебе. Итак, прощай, весь мир! Ты мне дал все дурное и все хорошее --
теперь расстанемся, теперь моя жизнь одна апотеоза Наташе. И я чувствую силу оторваться от всего. Было время, когда, судорожно проницая в жизнь болезненным взором, я говорил: "Любовь погубит меня" -- потому что под жизнию я разумел славу. И в самом деле она погубила меня. Мало-помалу во мне вымерло все и вся душа образовалась в алтарь тебе. Наташа, перед этим подвигом должны склониться все. Весь род человеческий никогда не сделал бы со мною этой перемены -- ее сделала дева-ангел!
Как необъятна твоя светлая душа, я вольно гуляю по ней, как огненная комета по эфиру, нигде преграды, нигде материи -- везде небо. Клянусь тебе, что я не умел всем пламенем воображенья постигнуть, чтоб человек мог стоять так высоко, как ты, -- да ты и не человек, ты ангел -- и моя -- моя. Великий боже, в прах повергаясь, благодарю я тебя; возьми тогда мою жизнь в цвете лет, я узнал тебя и мир в ней. Я никогда не считал себя способным так любить. Наташа, Наташа -- я ужасно люблю тебя. Всю бы жизнь сидел вперя взор мой на тебя -- даже руки бы не взял -- взор выше, невещественнее. Один поцелуй, один, и с ним смерть. -- "Ах бедные молодые люди, -- скажет чувствительная толпа, -- как были счастливы и умерли". -- Дай же бог им столетнюю жизнь, нам ее не надобно. Даже благодарности вам нет, люди, -- вы отвлекали меня от Наташи -- только во имя ее позволяю вам приближаться, да, остановитесь передо мною, я выше вас, я Александр ее. Вот настоящая-то высота, вот слава. Natalie -- двадцать раз написал бы твое имя, это крест, которым я отженяю все нечистое, это призыв всему святому. Друг мой, бытие мое расширяется, и, как океан, плещет, волнуется, и, как небо, ты смотришься в меня.
Я писал к кн<ягине> о Загорье с намереньем -- напиши мне, что она на это скажет. -- Сестре Emilie salut et amitié. -- Сюда приедет Егор Ив<анович>; я думаю, это сделает маленькую остановку в нашей переписке -- покорись и этому лишению, мой ангел.
Твоей Саше мой дружеский поклон.
На обороте: Наташе.
141. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
7 -- 8 января 1838 г. Владимир.