142. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ

9 -- 10 января 1838 г. Владимир.

Владимир-на-Клязьме, 1838. января 9.

Наташа, твое письмо от 6 я получил 8 -- как быстро! Ангел, ты страдаешь, тебя мучат, и я все еще не могу прямо и открыто протянуть тебе мою руку. Потерпи еще, ты терпишь за меня. -- Ничего упущено не будет, чтоб ускорить возможность отъезда. Ты терпела столько -- терпи еще, до июля мы увидимся -- я клянусь тебе[111]. Но отчего же ты не получила письма моего, в котором я писал о дороге (от 4 или 3 января)? Зачем ты так надеешься на пап<еньку> -- пишут совсем иное. Скоро будет Егор Ив<анович>, может, даже я не успею отправить письма -- но с ним я буду мало говорить о тебе, ибо я не знаю, прошло ли у него несчастное чувство, ты ничего не пишешь.

Я продолжаю беспрерывно перечитывать твои письма, все еще не перехожу к 36 году. 35 имеет особую прелесть, ты еще дитя, но какое милое, прелестное дитя! Как ты борешься и изгибаешься, чтоб представить любовь дружбой, и как громко и ярко высказывается, любовь. Одно письмо я пропустил, именно где писано о Ег<оре> Ив<ановиче> -- оно делает на меня неприятное впечатление. При всех своих недостатках и странностях этот человек сделал мне много добра и делает все, что может, хотя и по-своему -- я ему обязан, во-первых, нашей перепиской. А что был бы я без твоих писем? В сентябре месяце ты в первый раз как бы нехотя употребила слово "ангел", потом уже и слово "любовь" прорывается -- но как только придется сказать прямо -- ты говоришь "дружба". Дитя! прелестное дитя! Я улыбался, и слезы навертывались на глазах.

Я еще в Москве до Крутиц предвидел твою любовь; но боялся за тебя, я еще не знал твоей силы и не знал себя. Когда после долгого сна, после долгой_ грязи я осмотрелся, т. е. в конце 35, тогда-то 9 апреля мне блеснуло, тогда-то я видел и сон, в котором мне говорили, что ты не сестра мне. Перечитывая

так разом много писем, совершенно переносишься туда и забываешь настоящее. -- Прощай, возьму письма 36 года. -- Ты хвалишь меня за попечения о М<едведевой> -- это удар тупою стороной меча! Но обманывал ли я тебя или сам обманывал себя? -- Обманывал. 1-го марта 1836 ты первый раз спрашиваешь о тайне -- стало, тогда только я начал очищаться перед тобою. Какое гадкое пятно! Впрочем, тут при смерти ее мужа я поступал чисто и от всей души. Еще чище я поступил при прощанье. Ты мне писала как-то: "Не давай надежд, когда поедешь". Я больше сделал: я прямо сказал, что нет любви, я дал почувствовать о тебе -- она поняла. Что-то с ней? Еще нет ни одной весточки из дальней Вятки.

Теперь, когда уж совсем прошло, я тебе расскажу, о каком ушибе я писал в последнем письме из Вятки. 25 декабря был я в аптеке. С моей обычной живостью бросился к Полине в горницу -- тут пауза -- я лежу на диване без галстуха, Полина вся в слезах держит спирт, Скворцов, бледный, стоит возле меня. Я ничего не понимал, мутно смотрел на всех, жал руку Полине и Скворцову, спрашивал, в чем дело; вот в чем: со всего разбегу я ударился головою в дверь и мертвый брякнулся на землю. Скворцов схватил руку, пульс не бьется, дыханье остановилось, лицо посинело. Полина положила голову мою на колени -- прошло несколько минут, перемены нет. Аптекарев помощник принес спирт -- не действует. "Да он не жив!" -- сказал он, и Полина (о прелестное существо) только и могла проговорить "Natalie, Natalie, зачем не ты на моем месте". Послали за доктором, чтоб пустить кровь. Я все лежал мертвый, это продолжалось около часа. Потом пришел в себя. Но долго не мог опомниться, даже когда привезли домой, я все еще был как пьяный. Скворцов не отходил от меня. Боялись следствий -- и все прошло очень скоро. Боялись отпустить меня в дорогу -- но я перенес ее. Вот тебе история о моем! ушибе, это второй в Вятке: раз летом я как-то неосторожно подошел к круглым качелям и беседочка, возвращаясь, сшибла меня с ног. Я, кажется, этого не писал. И об этом пишу только для того, чтоб показать тебе Полину -- первая мысль была о тебе. День целый не могла она прийти в себя. Зато весь город два дни только и говорил, как я расшибся. Несколько дней болела голова и затылок, который я ушиб падая -- теперь и следов нет! -- 14 марта 1836 ты подписалась под письмом Наташа Герцен. Дитя опять -- но я долго-долго смотрел на эту подпись. Подпишись опять когда-нибудь так. -- Я начинаю желать, чтоб они тебя дели куда-нибудь вон из Москвы (только не в Петербург), -- тогда-то я явлюсь к тебе и тогда проведем мы в раю несколько дней. Папенька молчит -- но все знает, и молчание его не добрый знак. Скоро война,

это я чувствую. Бог за нас! Придумывай же средства -- времени довольно, а Саша выполнит, я на нее надеюсь как на друга.

Victoria, victoria -- никакого надзора нет, и ежели нельзя в отпуск в Москва, то в Загорье можно. Сам губернатор говорил -- но ты не говори об этом никому из посторонних. Итак, наконец бог услышал наши молитвы. Прощай, еду обедать к жандармскому полковнику -- тот настаивает, чтоб меня прямо в Москву отпустили. Слезы восторга на глазах. Папенька явным образом отклоняет мой приезд в отпуск -- это будет для него сюрприз. Во всяком случае ничего прежде марта, может, опять 9 апреля. -- Я помолодел, готов опять юношей броситься к всякому на шею, всякому сказать, что скоро, скоро увижу Наташу. Но почему до марта? -- не стоит того чтоб рассказывать все подробности, тогда узнаешь.