В нынешнем письме к пап<еньке> в ответ на одну холодную фразу я написал много, ни разу столько не писал -- это последний опыт. Я сказал, что на меня после пенять нельзя, что я хотел все сказать; но он не хотел всего понять, что меня сломить невозможно и что благословение бога где есть, там найдутся и средства и пр. Впрочем, ни слова о главном, общие места. А может, он и обратится -- веры нет, он будет хитрить там, где я буду поступать прямо. Прощай еще раз, целую тебя много, много.
Твой Александр.
Помилуй, будто нет средств видеться одним в Москве. Что за вздор! А утро 4 часа?
144. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
19 -- 22 января 1838 г. Владимир.
Владимир. Января 19. 1838.
Наташа! Хочешь ли видеть близкого родственника и узнать в нем твои прелестные черты? Я тебе покажу. Сегодня я перебирал все старые письма прежнего времени; их немного: часть сожжена, часть затеряна, а часть осталась в комиссии, я нашел только три письма от Ог<арева> того времени. Ну, слушай, он пишет июля 24-го 1833 года: "Друг! Твое письмо оживило меня, я теперь опять возвысился на точку, с которой почти не замечаю ничего, что вокруг меня, с которой не вижу пошлых частностей, но только одно общее, великое. Одно идеальное
могло меня извлечь из этой пропасти, мне оставалось или сравняться с этими людьми или укрыться в недоступный для них мир идей -- мог ли я с ними сравняться? Так мир идей, в нем моя жизнь..." Прислушайся, Наташа, к этим звукам, к этому бегству от земли, к этому мощному действию моего письма... и ты увидишь себя тут; переставь одно слово, и можно думать, что это из твоего письма, слово "идея" замени небом, молитвой. -- Слушай, я долго не писал к нему, он болен, его душа томится, и он пишет: "Герцен, сжалься надо мною, напиши что-нибудь... Нет ни дум, ни мечтаний, ни вдохновений, все убито морозом, самые лучшие цветки сшибены. От тебя письма не было, в первую минуту восторга искренно желаю умереть. Скучно мучительно. Да ради бога пиши, я схожу с ума! Сжалься, Герцен, боже, боже!.." Наташа -- это ты, оставленная две, три недели без моего письма. О, вы брат и сестра, вы-то одни и проводите меня сперва до могилы, потом до бога -- и там останемся. Ты писала мне раз: "Тебе 25 лет, а у тебя есть друг, есть подруга, -- и какой друг, и какая подруга!" О ангел небесный -- и ты выше, святее друга. Нет, тогда в Загорье я тебе скажу все -- не говоря ни слова... Прочь, прочь все земное, -- зная тебя, любить земное... Далее о письмах. Теперь обращаюсь к себе. В это самое время, т. е. в 1833, мечтал я, что влюблен в Л<юдмилу> П<ассек>, но тогда еще любовь не могла проникнуть сквозь тройную бронь гордости, славы и общих идей. Я писал к нему о том, что влюблен, но писал робко и сказал между прочим: "Любовь меня не поглотит, это занятие пустого места в сердце, идеи со мной, идеи -- я". Он отвечает (августа 18): "Герцен, ты или шутишь, или не понимаешь ни любви, ни самого себя. Вникни в идею этого слова "любовь". Если она и поглотит тебя, то не уничтожит ничего благородного, она очистит тебя, как жрецы очищали жертвы, которые готовились богу". Огарев прав, я равно тогда не понимал ни любовь, ни себя, и вот лучшее доказательство, что это была мечта. А он понимал, оттого что он поэт, оттого что он все понимал не рассуждением, а вдохновением. Сравни меня теперь, как я открыто говорю им и всему миру, что моя жизнь для них кончилась, что моя жизнь -- ты. В последнем письме моем из Владимира я писал ему: "Во всю жизнь два человека на меня сильно действовали: это ты и она, больше нет ничьего влияния на меня. Но и сотой доли ты не сделал того, что она.
Eine weiße Taube
Wird fliegen...