............................
Durch eine zarte Jungfrau wird er sich
Verherrlichen, denn er ist Allmächtig!
Перед ее силой и высотой я склонил свою гордую голову, когда-нибудь ты прочтешь ее письма -- и ты склонишь голову". Какое пространство между сухой мыслью о любви, брошенной в 33 году, и этой яркой любовью в 1838! -- Я думаю, ты поймешь эти стихи из "Иоганны", они очень просты.
С маменькой пришлю я тебе начало моей биографии; как прочтешь, возврати с Егором Ивановичем. Тебе понравится предисловие и VI глава под заглавием "Пропилеи". Остальное шалость, но я не уничтожу, это заставляет меня в грустные минуты улыбаться. Я виноват, что не посылаю "Симпатии", ей-богу, так ненавижу переписывать, что все день за день откладываю. Когда будет досуг, спиши мне "22 октября 1817" -- у меня нет. Пришлю тебе еще трагедии Шиллера, -- работай над немецким языком -- ты увидишь из "Пропилеи", что был для меня Шиллер. Заглавие мое вот почему: перед входом в афинский Акрополис был сделан торжественный вход, через него народ-царь, народ-юноша входил в свой дворец, -- это-то был Пропилеи, у меня так названо вступленье в юношество -- мой Акрополис изящный, как афинский, такой же вольный, такой же языческий. Будет и путь к святым местам, будет Сион и Святая дева -- это во второй части.
20-е.
Есть у меня еще повесть, но ее боюсь тебе послать: мрачна, как черная ночь. -- Перечитывая сегодня, я сам содрогнулся. Привезу сам, а то мрачного и без того довольно. Да ее же надобно поисправить. -- Перечитывал твои письма второй половины 37-го года. Вот это ужасное письмо, полученное 14 ноября. Боже, что я перестрадал в тот день! "Унижение и смерть без меня" -- вот две мысли, около которых собралась истерзанная душа. Как я тогда плакал! Скворцов, испуганный, бросился к Эрну. Я был в аптеке, заставил Полину петь, а та не могла духа переводить; бледный, как полотно, сидел я на стуле, и горячие слезы лились. В комнате было жарко, я дрожал от холода. Когда приехал Эрн, я захохотал, сжал ему руку и сказал, что я жду от пап<еньки> приглашенья быть шафером на твоей свадьбе. Эрн содрогнулся, у него и у Скворцова показались слезы. Я начал петь французский водевиль -- это было вроде предисловия к сумасшествию. "У него завтра горячка", -- сказал Эрн. -- "Ежели...", -- начал Скворцов; я понял его, обратился к Полине и сказал: "А, как хотите, горько покидать жизнь". Потом воротился я домой, лег на диван и уснул, проснулся больной до невозможности, грудь болела, голова была в огне... А тут твое письмо, которое успокоило меня, я полетел к Полине. Но физическая часть отстала -- две недели был я болен после этого, и, выздоравливая,
первую весть, которую получил, был перевод во Владимир. Этот день много очистил мою душу, много возвысил меня. Нет, ты напрасно упрекаешь себя, что написала все это, дурно сделаешь, ежели скроешь что-нибудь. Всё пополам. Разве я скрывал свои минуты грусти? А предложения Эрна, Скворцова -- одно слово, и они полетели бы в Москву. Но что бы сделали? Откуда ты берешь надежды на пап<еньку>, не постигаю; теперь поближе начал я разглядывать и понял, как он будет действовать. Что-то он на мое прошлое письмо?
21-го.
Сегодня ночью я очень много думал о будущем. Мы должны соединиться, и очень скоро, я даю сроку год. Нечего на них смотреть. Я обдумал целый план, все вычислил, но не скажу ни слова, в этом отношении от тебя требуется одно слепое повиновение.