Маменька приехала, твои письма, едва прочтенные, лежат передо мною, а я мрачен, черен, как редко бывал и в Вятке. -- Да, завеса разодрана, вот она -- истина нагая и безобразная. Наташа, ради бога, я умоляю тебя, не пиши ни слова против следующих слов: "Ты должна быть моя, как только меня освободят". Как? -- все равно. Найдется же из всех служителей церкви один служитель Христа. Но ни слова против, Наташа, ангел, скажи да, отдайся совершенно на мою волю. Видишь ли, ангел мой, я уж не могу быть в разлуке с тобою, меня любовь поглотила, у меня уж, окроме тебя, никого нет; ты писала прошлый раз, что жертвуешь для меня небом и землею. Я жертвую одним небом. Слезы на глазах... Никого, никого... Ты только... но ты имеешь надо мной ужасную власть, ты меня отговоришь -- и я буду страдать, буду мрачен, буду, как ты не любишь меня. Ежели скажешь да -- я буду обдумывать, это будет моя игрушка, мое утешенье -- не отнимай у изгнанника. Всё против меня -- это прелестно; наг, беден, одинок выйду я с моей любовью... День, два счастья полного, гармонического... А там -- два гроба! Два розовые гроба. Я не хочу перечитывать писем -- после; только зачем ты так хлопочешь об ушибе, душа размозжена хуже черепа. Фу, каким морозом веет от этого старика, которому мой ангел, моя Наташа, целует с таким жаром руку. Ты находишь прелесть в этой подписи: Наташа Герцен; а ведь он не Герцен -- Герцен прошедшего не имеет, Герценых только двое: Наталия и Александр, да над ними благословение бога. -- Знаешь ли ты, что Сережа говорил об тебе, что ты безумная, что ты не должна ждать лучшего жениха, как дурак тот, что ты не имеешь нрава так разбирать, а его сестры имеют. -- От сей минуты я вытолкнул этого человека из сердца, он смеет называть меня
братом, -- в толпу, тварь, в толпу, куда ты выставил голову, в грязь -- топись! Ангелы не знают этого ужасного чувства, которое называют месть, -- а я знаю, стало быть, я хитрее ангелов.
Наташа, божество мое, нет, мало... Христос мой, дай руку -- слушай: никто так не был любим, как ты. Всей этой волканической душой, мечтательной -- я полюбил тебя, -- этого мало, я любил славу -- бросил и эту любовь прибавил; я любил друзей -- и это тебе, я любил... ну, люблю тебя одну, и ты должна быть моя, и скоро, потому что я сиротою без тебя. Ах, жаль мне маменьку. Ну, пусть она представит себе, что я умер. Я плачу, Наташа... Ах, кабы я мог спрятать мою голову на твоей груди. Ну, посмотрим друг на друга долго. Да не пиши, пожалуйста, возражений, ты понимаешь чего. Дай мне окрепнуть в этой мысли. Прощай -- ты сгоришь от моей любви: это огонь, один огонь.
Твой Александр.
22-е.
Маменька здесь -- я мрачен, как ночь. К этому письму есть вторая страница, не знаю, пошлю ли, только не теперь. Прощай. Мам<енька> и Пр<асковья> Ан<дреевна> кланяются.
145. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
23 -- 25 января 1838 г. Владимир.
23 января.
Вот другая половина письма, я было не хотел послать, но посылаю. Нам необходимо в Москве первый раз видеться тайно. Ежели хочешь, я даже заеду к Emilie прежде пап<еньки> -- она неужели не найдет помощи, останусь в трахтире на два дни, -- всё, всё, только ты найди случай. Разве я не к тебе еду в Москву? Что мне Москва, земной шар, вселенная без тебя? А может, меня и не пустят. Тогда Загорье. Да ты дурно пишешь о дороге: три версты -- село Покровское, а куда три версты? Ведь я не из Москвы поеду. Узнай подробнее все большие дороги и большие селения. Свиданье -- это первое. -- Потом я предложу им согласиться и оставляю их, ежели они не согласятся. Это решено. Ты со мною, где б я ни был, остальное уладить немудрено. Когда я выслушал подробности московские, у меня потемнело в глазах. Грудь болит до сих пор от чувства ужасного. Что-то напишет пап<енька> в письме обо всем этом? Наташа, твоя небесная кротость может только