в Москву привезть тебя; десять, пятнадцать человек за счастье почтут ему в этом помочь. Наташа, ты скоро будешь моя! -- Ни слова более, что тут можно сказать языком.

Княгиня пишет, что благодарна мне за дружбу к тебе -- я не вытерпел и написал пап<еньке>, что я нисколько не заслуживаю в этом сиятельной благодарности.

Благодарю за чернильницу, -- все, все от тебя для меня свято, благодарю за кольцо еще больше, да, оно вечно будет у меня на руке и встретится только с другим -- обручальным. И за письма, я еще не читал их. Кетчер через несколько дней доставит тебе отрывок из "Там", который будет напечатан в "Сыне отечества", и начало биографии -- вот тебе на замену писем пока. М<едведева> нарисовала картинку к твоему рожденью "к 22 октября". Я пришлю ее тебе, когда получу.

6 февраля.

Я мельком пробежал письма свои -- это важнейший документ нашего развития и моей жизни, превосходно, что они у тебя сохранились. Без них мне почти не было бы возможности продолжать биографию. Тут я весь, как был. Посмотри этот лед в первых письмах: я содрогнулся, читая записку, в которой я поздравлял тебя в 1833 году с рожденьем -- мне недосуг было прийти, а что делал? -- и после пусть прочтут фантазию. Потом я как-то снисходителен с тобою, ценю твои таланты; из казарм письма принимают жизнь, они с огнем, но это огонь не любви, ты не необходимость мне, я люблю тебя, но хочу ехать из Москвы куда б то ни было; однако там-сям прорывается и другое чувство; в той фразе, в которой наименее можно ждать любви, высказалась она едва ли не в первый раз. Чего я боялся твоего замужства, отчего я тебе указывал на монастырь, -- тут сверх участья есть что-то. Девятое апреля было венчанье наших душ. Но после -- вот она ужасная эпоха апатии, лени, устали, начало жизни вятской, я не хочу себя оправдывать, но душа, натянутая 9 месяцев, опустилась, я долго с отвращением смотрел на толпу, но свыкся и пал.

Сейчас твое письмо от 4-го -- как скоро. Скажи Саше, что прежде нежели ты писала мне, я уже думал о ее спасении и именно думал то, что ты писала. Поклонов не слишком много, лучше больше рублей, пусть скажут, сколько надобно, я достану. Впрочем, замечу, ежели ты Матвея принимаешь за лакея, ты очень ошибаешься, я тебе мог бы сказать один анекдот про него, в котором он поразил меня своим благородством; ему каплю образованья -- и он отличный человек. Я как-то по приезде был очень весел и шутя спросил у него: "Чего ты хочешь теперь?" -- "Вы не сделаете того, что я

попрошу". -- "Что же?" -- "Нет, не смею просить". Наконец, сказал: "Я желал бы знать, что за статья у вас, где о Полине, ее одну я не слыхал". Я взял ее и прочел ему от доски до доски, объясняя иностранные слова. Что же -- с слезами бросился он ко мне, целуя руку, и сказал: "Так вот он, ангел в статье о Витберге". Что скажешь на это?

Сегодня меня судьба столкнула опять с несчастным и столкнула на минуту -- и, может, никогда не увидимся, в следующий раз я напишу тебе об ней -- может, даже напишу целую статью. Кетчер сидит у меня и переписывает мои статьи, непременно хочет взять с собою, и я ему повелел доставить тебе.

Рукой Н. Х. Кетчера:

Вы приобрели себе нового друга, который некогда сомневался в вас; но убеждение после сомнения прочнее; ни уверять, ни много говорить о дружбе я не умею. Довольно -- я друг вам, и вы не можете не быть мне другом, оценив так хорошо людей, с которыми хотя я и не вырос, но сроднился так же тесно. Все нападки толпы, этих пасквилей на человечество хотя и болезненны, но ничтожны, и не подавить им добра; оно восторжествует! Не видав вас, потому что раз, в который я с вами где-то встретился, я не называю видеть, по нескольким строкам я понял, узнал вас. Прощайте, надеюсь вскоре>увидеть вас с ним не в этом душном чистилище. До свидания.