26. Суббота.
Знаешь ли, что меня весьма занимает, гораздо больше, нежели все будущие хозяйственные распоряжения? Я хочу тебе составить отчетливый, полный план чтения и занятий -- эта раз, и другое -- особую библиотеку для тебя. Я много думал
об этом и между прочим придумал: главное занятие -- чтение, но чего? Здесь первое место поэзии (религия с ней неразрывна), потом история, -- история -- это поэма, сочиняемая богом, это его эпопея, потом романы -- и больше ничего. Пуще веет не науки. Бог с ними, все они сбиваются на анатомию и режут труп природы, науки холодны, и худо идут к идеальной жизни, которую я хочу тебе. Но тут не все сказано: какие поэты, какие романы? Не воображай, чтоб от всей массы мыслей и чувств осталось в тебе что-либо измененное, нет, тогда я вырвал бы книгу из твоих рук, в тебе ничего не изменится, и не должно. Но ты найдешь свою мысль, свое чувство раздробленное, рассеянное, и книга сделает для тебя опыт, то, что жизнь сделала со мною. -- По-немецки при небольшой практике выучишься, об этом и не думай, по-итальянски также -- это вздор, только для ленивой толпы кажется неприступным. Как я выучился в Крут<ицах> по-итальянски -- в два месяца, как выучился в Вятке архитектуре -- в два месяца. Но все это и самое чтение подчиняю я моей живой речи, да я призван к тому, чтоб заплатить тебе долг, ты показала мне небо, показала бога, рай и себя. Я покажу тебе землю, человека, ангела падшего. За лазурь неба заплачу лазурью океана. О, как хороша наша жизнь будет -- лишь бы скорее, скорее. Для нас все будет поэма -- и мы, и Природа, и Шиллер, и обедня, и зимний вечер в холодной комнате, и летняя ночь, душная, как грозное предчувствие. О боже, какова же молитва выльется тогда из этой одной души! -- Довольно. Еще прощай. Портрет непременно или я напишу, ты очень хорошо было начала с княг<иней> обращ<аться>, продолжай читать, несмотря на их дурачества, отвечай смело и, ежели нужно, говори прямо о любви -- я благословляю на все. -- Теперь, вероятно, знает Лев Ал<ексеевич>, я писал пап<еньке>, что это не тайна.
Твой Александр.
156. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
26 февраля -- 1 марта 1838 г. Владимир.
26 февраля 1838. Владимир.
Natalie. Это письмо тебе доставит Егор Иванович, и потому и нем скажу, на что я спрашивал, верны ли люди. Здесь надзора почти нет, 15 часов езды -- и я в Москве, Матвеев паспорт на заставе, и через два часа опять в путь. Опасности нет -- ежели не захватят в Москве, здесь не может ничего быть, ибо само начальство будет виновато, зачем допустили, они же
и скроют. Итак, в случае отказа из Петер<бурга> назначь день и час, вели тому из людей, кто всех надежнее, дожидаться, я из трахтира пришлю мальчика, -- первый, какой попадется, затем из людей -- кого назначишь, часами двумя раньше, и он проводит меня, но главное -- чтоб никто не узнал, что нога изгнанника касалась родного города. -- Ежели я успею совсем склонить папеньку на нашу сторону, тогда напишу в Петерб<ург>, чтоб меня отпустили на два месяца для свадьбы, и это наверное уважится.
Чем больше я смотрю, тем необъятнее мне кажется шаг вперед, который мы сделали с 12-го; мы еще не могли отдать себе полного отчета во всей важности его. Все, что требовалось сыновнею любовью, сделано; им нет оправданья, а мне голос сильный принадлежит. Итак, вот эти непреоборимые препятствия! Теперь мне надобно блеснуть собою, очаровать их, и полная власть в моих руках. Мне очень хочется, чтоб княгиня знала, -- ежели это не помешает переписке и портрету. Повторяю: перестань слепо слушаться, читай открыто "Дон-Карлоса", -- что будет, то будет. Тебя будут щадить теперь, боясь меня; что они ни говорят, а чувствуют, что я сильнее. Помнишь ли, как княгиня сердилась за мою приписку к тебе (молиться вместе) -- а меня благодарила за нее? Покуда я говорил полусловами, папенька душил меня своими письмами, а когда я сказал прямо -- отступил тотчас; положим, что это одна любовь с его стороны; и в этом случае, стало, я поступил как надлежало.