По несчастию, мое пророчество сбывается. Витберг разлаживает с своей женой. Это ужасно! Ежели бы ты знала всю небесную кротость, всю нежность этого человека и все страдания его, ты прокляла бы презрительную женщину. Недаром я ее терпеть не мог. И она последнее утешение несчастного, вот второй брак! Много раз в минуты досад я хотел обличить гадкое сердце ее, меня остановила Полина: "Вы убьете остальную радость в его жизни", -- говорила добрая Полина. Теперь я раскаиваюсь. Тогда он голову склонил бы на грудь друга, я был бы ему сестра (не брат, брат холоден), сын -- потом тихо, тихо сложил бы его голову на грудь его дочери, милой, прелестной девушки. Понявши раз, что она ненужна, женщина исправилась. Куда он склонится, когда неприятности будут чаще, сильнее? Мед<ведева> пишет, что оп плакал от жены и что она плакала, глядя на него, а та... ничего. Да зачем же он женился "а ней, неужели по низкому влеченью обладанья женщиной молодой и красивой? Ежели так, не на кого пенять. Он увлекся, его душа без всякой хитрости, он дитя до сих пор и таким уйдет туда -- дай бог скорее.
Наташа, я решил: через три месяца ты моя, а ежели будет возможность -- до Петровского поста. Положись на меня, пришли как можно скорее свидетельство. Священник есть -- тот самый, о котором писал, мы поняли друг друга. Помни же, и свидетельстве нужно: 1-е -- лета, 2-е -- о грекороссийской поре, 3-е -- о исповеди, 4-е и главное -- печать церковная на гербовой бумаге. Обещай священнику 50 руб. -- не будет ли кто так ловок из ваших людей, чтоб взять эту бумагу, -- Аркадий, напр<имер>, да уверена ли ты в священнике, ежели нет, лучше адресоваться в консисторию.
Здесь все будет готово. Да скажи Emilie, что как только я получу деньги, я пришлю ей рублей 1000 для того, чтоб она купила все нужное для тебя и тотчас прислала бы сюда. Подумай сама, принудь себя подумать. А главное -- свидетельство, без него и думать нечего, с ним все возможно. Не можешь ли ты где достать теперь денег для свящ<енника>, пересылать тебе подозрительно. Ни Прасковья Андр<еевна>, ни маменька -- никто не должен знать, один Егор Ив<анович> умеет молчать, да ему не много говори, только крайне необходимое. Как получу твой ответ, подам рапорт губернатору. Кетчеру дам предписание явиться к Emilie. Пиши же к Ал<ексею> Александровичу) об деньгах, пригодятся и они. -- Не сердись, что целая страница занята холодной прозой, это необходимо.
Ночь.
Нет ни малейшей нужды откладывать по 29 июня, весь май наш. Устрой свидетельство как можно скорее и отвечай подробно и положительно. Теперь я не могу ничем заниматься, читаю -- и не понимаю, думаю -- и забываю о чем, все поглотилось одной великой мыслью, о, отчего она не явилась прежде. Прощай. Будь хранима богом и любовью твоего Александра. Я лягу не спать, а долго, долго думать о том же.
7 апреля. Четверг, вечер.
Мне скучно, ангел, тоска -- утешь же меня взглядом. Наташа, милая Наташа -- и мыслей нет, вон там на улице льется разгульная песня ямщиков -- она льется в русскую душу, а давно я не слыхал родного напева (в Вятке не так поют), все говорит, что Москва близко.
Сегодня NN спросил меня: "Любили ли вы когда-нибудь?" -- "А вы?" -- "Много раз, но я еще не расположен жениться". -- "Нет, -- отвечал я, -- я не любил". Дурак не понял. Какая скука однако ж не иметь ни полдуши, с которою бы мог поделиться; приехала какая-то дрянная труппа актеров, буду ходить всякий раз. Это время теперь я не знаю как убить, так, как некогда мысль близкого свидания поглощала все, так теперь мысль соединения -- уж возвратиться нельзя. До 1-го июня ты во Владимире -- несется душа, фантазия развертывает крылья широко, широко, а писать не могу. Невеста! Невеста! -- Прощай, о, покойся с богом, чистое, святое создание, хвала богу. Наташа, -- что ты дала Александру, давши себя, -- это измерит один он!
8, пятница.
Опять рассвело на душе. Нет, нынче уж не повторяются эти грустные дни, недели жизни до 3 марта, которые дули, как ядовитые