Ко мне ходит иногда с почтением молодой гимназист лет 15 -- 16, есть способности, таланты, но дурное направление, школьное, узкое -- и бедность. Сегодня утром он начал спрашивать смиренно и уничиженно моих советов насчет занятий. Я был в духе и вдруг с огнем, жаром, поэзией представил ему все высокое призвание человека, науки -- я чувствовал, что моя речь сильна. Потом я пошел одеваться в другую комнату, возвратившись, застал юношу на том же месте, щеки горят. "Боже мой, -- сказал он, -- вы в несколько минут дали другое
направленье моей жизни, бедно, бедно прошедшее, о, я нам буду благодарен! Вы счастливы, потому что наша жизнь как-то необыкновенна и ваш взор высок, силен. Завидую нам... Что мне делать?" -- "Извольте, -- сказал я, -- вот мой сонет: во-первых, берегите как высочайшую святость нравственность и чистоту, это главное, жертвуйте наукой -- философии, а философией -- религии, читайте природу больше книг". Тот ли бы совет дал ему я два года назад? Это уж твой Александр действует. Что бы ни было с этим юношей, он не забудет моего урона. Впрочем, ежели замечу в нем путь, поведу его далее (а не буду заставлять чистить сапоги, переписывать статьи, это Т<атьяна> П<етровна>). Да, одиночество опять вливает в меня мощность, которую я имел в Крутицах, я там был силен -- 9 апреля ты видела это. Вчера после обеда у губ<ернатора> заговорили о Витберге и начали его бранить. Я встал и разгромил их, по с такой силой, что никто не дерзнул прямо возражать.
Ну покойся же мирно, кротко, ангел, во сне тебе пусть предстанет Александр с тем взглядом. Прощай. Ну, нельзя сказать, что я мало пишу, je cherche vos bonnes grâces parce que vous êtes ma promise[138], a как будешь совсем моя да будем вместе, меньше буду писать... Виноват, опять глупость, натура-с! Перед Загорьем и гораздо возьми у священника свидетельство) на гербовой бумаге о летах и о том, что греко-российской веры, он сам должен знать форму, посоветуйся с Егор<ом> Ив<ановичем> и пришли мне; ежели будет не так составлено, успеете переменить. Да хорош ли священник?
11 часов. Вторник. 5 апр<еля>.
Посылаю твою любимую записку, чтоб ты не без нее встретила 9 и 10. Меня еще не жди. Сегодня я думал, ежели б не те отношения, я выписал бы сюда Мед<ведеву> -- она дивно устроила бы нам все. А я понимаю, что нужен еще 3-й человек, который бы рассуждал. Чем больше думаю, тем яснее Загорье, и оттуда ехать вместе.
Ну, каково было свиданье с пап<енькой>? Пусть дурно -- тем вольнее мне. -- А какова Полина и Скворц<ов>? Ни строки, разве сердятся, да за что, покуда я был в наличности, не ссорились, ну как же я мог, уехавши, рассориться -- это уж похоже на то, как меня засадили в Кр<утицы> по делу праздника, о котором я не имел понятия. Ах, кстати, знаешь ли ты, что в самое время праздника ты была со мною, да -- 24 июня в саду, Огарев был и Сазонов. Прощай, желаю веселиться -- под Новинским. Матвей земно кланяется и благодарит, а я просто целую, целую тебя.
172 Н. А. Захарьиной.
6 -- 9 апреля 1838 г. Владимир.
10 апреля 6-го. Середа.
Cera Sposal Вот тебе письмо от Мед<ведевой> -- о, она стоит быть твоей сестрой, выше человека я не могу поставить -- вот тебе доказательство, что она могла увлечь твоего Александра, потому что в пой сильная душа; по вот тебе и другое доказательство, что и думать нельзя о подарке. Она пишет мне: "Я начинаю верить в твою дружбу только теперь, прежде я все принимала за сострадание, -- это мучило меня". Она получила твое первое письмо 25 марта, а второе, стало, 3 апреля! Ее совершенное исцеление -- такое важное приобретение для нас, ни трое и на весы нельзя класть с родственными неприятностями. Может, была бы возможность ее взять к нам, но, как бы то ни было, это требует сил нечеловеческих.