будет два -- пустит кровь, и тем кончено. Пап<енька> -- рассердится, но обморока с ним не будет, будет неделю бранить всех, погрустит и... и, уверяю тебя, простит, в прошлом письме он мне пишет, что хочет иметь в этом деле только "дружеский совет". Дружеский совет не султанский фирман, одно из главных прав его -- быть неисполненным. Ты должна княг<иню> немного приготовить, щадя ее 80 лет, потом написать письмо с чувством и вместе с чувством собственного достоинства (тогда ведь уж это будет письмо от моей Наталии). Довольно важная вещь в этом -- не погубить кого-либо из людей, для этого, во-первых, должны знать не больше двух (кто не знал -- прав), но и двух не надобно без крайности выдавать. Мудрено мне теперь хлопотать о Саше -- но верит ли она моему честному слову? Не написать ли мне к княг<ине>? и когда? -- Это зависит от тебя. Ежели б я был в Вятке, деньги лежали бы уж на столе, здесь нет знакомых и потому надо ждать мне их с месяц. На днях повидаюсь еще с моим священником, душою расположен я к нему, видно, ему и быть иерофантом таинства. -- Письма еще нет.

Понедельник. 4 апреля. После обеда.

Получил, душа моя, твои письма до субботы. Верю, что мы умрем от любви, очень верю, она до того будет нас очищать, что и клочка тела не оставит, до того поднимать, что мы очутимся на небе. Насчет денег Мед<ведевой> мысль хороша; но ее не теперь исполнить, после, гораздо после, теперь это ужасно, это в самом деле что-то вроде отставной любовницы, а она горда и благородна. Не думай, чтоб я не заботился и прежде об этом, но решил так: одно время может дать право тебе (а не мне!) сделать ей подарок. Почему не найдется человек, который бы ее любил, который бы призвал ее к полной жизни, она достойна ее, в ней столько поэзии, деликатности и 26-ой год. Жан-Поль в своих повестях представляет юношу, любящего чисто, свято, увлеченного на мгновение женщиной, я краснея и бледнея читал; но юноша душою остался чист, а с угрызениями -- Наташа, неужели и я чист, неужели я искупил? Нет. Я еще не дочитал этой повести, теперь он признается своей Беате в гнусном поступке -- письмом, точно такое же положение. Одно хуже для него: он не был в ссылке, а был в том же городе.

Со всяким днем открываю в тебе новые таланты для штатской службы, -- хочешь учреждать архив из писем, не токмо советником, прокурором тебя губернским, только во Владимир -- bitte, bitte!

Ты пишешь, что спишь спокойно и с улыбкой, стало, ты крепко спишь, ежели могут входить к тебе в комнату, ведь не сама же ты смотришь на себя во сне! Меня сонного никто не видал, я, как черкес или как собака: дохни человек в моей

спальне, коснись ногой до полу -- и я проснулся, исключая, разумеется, возвращенья с вятских балов, где шампанское льется рекою, -- тогда по голове можно ходить, не услышишь. Я вообще сплю не тихим сном, весь размечусь, и часто конвульции пробегают и будят, неугомонная, победная головушка и тут видна. В самом деле, Наташа, надобно иметь много решимости, чтоб быть невестой безумного, как я, -- правда, но порядочные люди, благомыслящие и здравомыслящие, не умеют любить -- а безумные умеют. -- "Об Левашовой не знаю, узнаю". Думал, думал и решился прибегнуть к вам, Н<аталья> А<лександровна>, какой смысл этих слов твоего письма?

Тетрадку о 20 июле непременно достань и пришли.

Что ты в последнем письме пишешь о Тат<ьяне> Пет<ровне>, вполне показало мне мелкость ее, последнее место потеряла она в моем сердце. Какой холодный, себялюбивый эгоизм заставлять переписывать дрянь, т. е. ее сочинения.

Вечер. Позд<но>.

"Меня будущей зимой здесь не будет" -- итак, святая вера в будущее проникнула и в тебя. Да, не будет. Еще раз думай о Загорье, оттуда мне легче тебя взять. А после что? Что ни было бы. Жду только твоего ответа, в письмах замолчу и буду действовать. Пиши же к А<лексею> А<лександровичу>. Представить я себе не могу, чтоб через два, три месяца ты была моя, со мною. Пожалуй, первый раз я в Загорье приеду видеться, а потом за тобою -- заметь: 1) от 29 июня (Петров день) до 1 августа -- тут превосходный день 20 июля, день моего взятия, день начала нашей любви, 2) от 15 августа до сентября -- тут 26 августа, -- мне лучше нравится 20 июля. Да ты веришь ли, что это не бред, что это сбыточно? Однако погоди предаваться, почем знать, что будет. Очень дурно, что у меня здесь нет ни одного человека, на которого бы я положился. -- Далее о твоем письме: ты начинаешь любить свою жизнь, даже свое лицо (не хочешь сонный портрет), и во всем этом ты любишь меня, ты во мне нашла Наташу и полюбила ту дивную, святую, которую я люблю -- о, ты можешь меня ревновать к этой Наташе, она ангел, она -- ТЫ!