В Ревеле под Олаевской колокольней бережется сушеный барон лет триста и ни с кем не переписывается, ну, это дело обыкновенное, и никто на него не сердится, во-первых, потому, что все его знакомые умерли, во-вторых, потому, что он сам умер.
В Москве у Яра в гостинице живет Сазонов, и тот ни с кем никогда не переписывается, а когда и пишет письма, то берет меры, чтоб они пропадали -- однако я от него получаю иногда весточки. Ну, а ты,
Барон не сушеный, а Упсальский,
постыдись стен, ты стенограф, каллиграф и никогда не потешишь строкой бедного Герцена.
Я сам редко пишу, да на это есть причина. На монументальный завод, черт знает где, почта не ходит, а Владимир город, богом хранимый и Боголюбским отстроенный, c'est une autre[158] дело. Прими же в наказание эту страницу, полную глупостей, и притом безропотно, да и не вздумай хохотать, а утри слезу раскаяния, возьми перо и пиши ответ на следующее:
I. Имеются ли вести о Н<иколае> Огар<еве>? и возможность к нему писать?
II. Имеется ли возможность от тебя выручить мою писанную книгу, которую пришли по оказии через Егора Ив<ановича>?
III. Получил ли ты от Эмильи Михайловны записку и думаешь ли посетить меня?
IV. Вступать ли в сношение с Полевым, или с кем лучше?
V. Достанешь ли мне "Revue" за вторую половину 1837 и книг от Катерины Гавриловны?