Car l'abоme est immense et la tache au fond.
Я сказал: "не совсем порочен"; это только потому, что я не был холоден в пороках. Хладнокровие, изысканность -- вот признак порока. Это были увлечения, бешенства -- тем хуже, горе душе, увлекающейся низким. Яд был принят -- но судьба готовила уже противуядие, и это противуядие -- тюрьма. Прелестное время для души. Там я был высок и благороден, там я был поэт, великий человек. Как презирал я угнетение, как твердо переносил всё и как твердо выдержал искушения инквизиторов. Это лучшая эпоха моей жизни. Она была горька для моих родителей, для моих друзей -- но я был счастлив. За тюрьмою следовала ссылка -- слушай исповедь до конца, я с тобою говорю всё, открываю всё... В Перми я не успел оглядеться; но здесь, пришедши в обыкновенную жизнь, окруженный мелочами, смешными и подлыми, притеснениями маленькими, душа моя упала с высоты и вместе с потребностию far niente, неги, -- чувственные наслаждения, и опять разврат следственно. Так провел я несколько месяцев -- это ужасно! Иногда, получая твою записку, кровь вспыхивала, я стыдился себя, грыз губы, смотрел в щель на тот мир света, откуда упал, и -- божусь тебе -- не имел сил подняться. Один твой голос будил меня; он один выходил из того мира, где цвела моя душа, и я любил тебя все более и более, и минуты прощания нашего ежедневно бродили, как сновидение, в моей голове. Я не занимался и теперь ничего не делаю, ибо занятия по службе отнимают бездну времени, я привыкал к вздорной жизни гостиных (и провинциальных); скажу прямо, мне нравилось играть первую ролю в обществах, забывая, что это общество в Вятке! Наконец, душа устала, утомилась; она до того падала, что захотела воспрянуть оттого, что увидела всю пустоту, ужасную пустоту, наполненную смрадом, больным дыханьем поддельных страстей. Тогда скрозь всего этого тумана блеснула молния, и при се свете исчез туман, день еще не настал, но туман очистился.
И это огненное слово было -- любовь. Сначала я хотел оттолкнуть эту мысль или это пророческое чувство, я боялся его, и тогда-то я писал тебе, что не должен любить, что боюсь этого чувства. Но голос в груди был слишком силен. Опостылели мне эти объятия, которые сегодня обнимают одного, а завтра другого; гадок стал поцелуй губ, которые еще не простыли от вчерашних поцелуев... Мне понадобилась душа, а не тело. Мысль любви высочайшая, отстраняющая все нечистое, мысль святая, любовь -- это всё, ибо самая идея есть любовь, самое христианство -- любовь. Чувство построяющее. -- Ты говоришь: "Докончи начатое тобою". Нет, я не совсем погиб, я не отчаиваюсь в будущем.
Прощай, отдохну.
(5 декабря 1835.)
Маменька пишет, что ты посылаешь твой портрет; жду его с нетерпением; я люблю тебя, люблю твои черты, пусть еще чаще напоминает он мне мою Natalie. Прощай. Сегодня у меня болит голова, пустота везде -- и в уме, и в сердце, и не хочется думать, и не хочется курить сигару.
Прощай, кланяйся Emilie.
Твой брат Александр.
12 декаб<ря>.
На обороте: Наташе.