14--19 августа 1836 г. Вятка.
14 августа 1836.
Ангел мой, божество Наташа, ты ведь моя твердая Дева, и потому я не боюсь объявить тебе, что наша разлука продолжится еще долго. Ответ пришел и отрезал надежды и мечты на скорое свидание, и это письмо придет к тебе 26 августа вместо меня! Будь же тверда, Наташа! В самой любви, в полной, сильной любви моей найди себе утешение, будь самоотверженна для того, чтоб после полной чашей пить блаженство. Может, еще целый год, много времени, но провидение знает цель... Слезы твои омочат эти строки... О Наташа! Для Александра будь тверда, не прибавляй тягости его кресту. Я буду к тебе писать очень часто, очень много -- вот одно возможное вознаграждение. О твоем путешествии в Киев и не думай, а, может, я сыщу со временем иное средство. Оставим это, береги себя, будь тверда; не счастье обыкновенное предстоит нам, я вперед тебе пророчил. -- Я получил два письма твоих. О, нет, нет, ничего не прибавила тебе моя мечта, нет, ты превзошла всякую мечту, и что могла бы придать небесному творению земная фантазия? Эти письма окрепили снова мою душу, достаточно одной строки от тебя, чтоб врачевать все раны моего сердца. Быть так любиму, как я, и сметь роптать -- это было бы святотатство. Ты пишешь: "Отчего же мы лишены всего? -- Потому, что мы даны друг другу". Помни же, это твои слова, пусть они тебе служат таким же утешением, как мне. "Где ж та душа, которой поклоняется Александр?" О боже! во всяком слове, даже и звуках грусти, в изнеможении, везде ярко видна эта душа. Молюсь тебе, ангел божий, посланница неба. -- Но только одно: оставь мысль идти в Вятку, это решительно невозможно -- и приказываю оставить ее. Ты говоришь, чтоб я твердо принял отказ, -- я исполнил это -- как мраморный обелиск, окреп я, и град, разбиваясь об него, не делает трещины; исполни же и ты свое обещание, будь и ты покойна насколько можно. -- Пиши чаще, чаще! А я проведу этот год совсем иначе: буду много заниматься, буду беспрерывно сидеть дома, и, как прежних лет отшельники проводили время в молитве к богородице, я буду проводить время в молитве к тебе... Год лишения, год траура души можно легко бросить злому гению за одну минуту блаженства, а оно настанет для нас...
А может, все еще и скоро переменится; может, голос мои тронет папеньку, и он постарается, чтоб ты с маменькой навестила меня здесь. Только в этом случае не надобно торопиться.
Теперь буду хлопотать о твоем портрете -- он делается мне необходимым образом, перед которым я буду изливать и свою любовь, и свои несчастия.
16 августа.
Итак, твоя любовь простила мой черный, гнусный поступок -- тем лучше. Я это прощение принимаю не как заслуженное, а как дар твоей любви, как раскаявшийся преступник принимает милосердие Христа. "Спаси ее!" -- говоришь ты; все делаю я для этого, но доселе больших успехов нет. Ей надобно ехать -- но нет средств. Худо, очень худо -- но с моей стороны все будет сделано. Впрочем, не слишком ли торопливо, ангел мой, ты простила меня?.. Все подробности, которые тебе неизвестны, все против меня. Но ты совершенно права, что вперед ничего подобного не случится.
От Emilie получил письмо; та же искренняя, теплая дружба и та же грусть, раздирающая душу, -- я буду ей писать с будущею почтой. Как она убита горем. А мы, разлученные только материально, мы, слитые в одно за 1000 верст, мы сетуем. О боже, чего нельзя перенести за твою любовь? "Мы даны друг другу", -- повторяю: будь же тверда, береги себя для твоего Александра, которого вся жизнь, все чувства, все мысли в тебе, Наташа.
Жду ответа с нетерпением на это письмо. Смотри же, Наташа, главное требование: мысль о Киеве -- с корнем вон, эта мысль заставила меня ужаснуться, она велика, прелестна, но несбыточна, и потому я требую в твоем следующем письме полное отречение от нее. Ты отдала свою судьбу в мои руки -- итак, предоставь же мне печься о нашем соединении, я не останусь сложа руки...
Пиши же, ангел, пиши более. Твое письмо -- это роса; оно окропляет святой водой, дыханьем неба мою земную душу.