Еще раз о Мед<ведевой>; Наташа, бога ради, не старайся заглушить голос совести во мне. Мой поступок черен. Она страдает -- это ужасно. И где же справедливость, бог дает мне ангела за то, что я погубил женщину. Чем это все кончится -- не знаю, но предчувствие не к добру; ах, по крайней мере, хоть бы я или она уехали отсюда. И я -- все шутки в сторону -- был недоволен твоим выражением: "Ты можешь в ее глазах загладить свой поступок"... Или ты это не думавши писала, или я дивлюсь, как такой вздор взошел тебе в голову. Она
любит в самом деле, и, следственно, одна любовь может принести ей облегченье, а не оправданье. Любовь земная сильна, она тем более жжет, что у ней нет другого мира, куда удалиться от зла земли. Ты, мой ангел, говоришь, что любила бы всякую, мечтавшую обо мне; она терзается, зачем я так близок с Полиной. Впрочем, я все делаю; я намекал даже на тебя, я говорил, что она должна забыть меня для детей своих... но доселе что-то все это не очень успешно.
Итак, Саша и Костя -- мои агенты; благодарю их теперь словами, а впоследствии -- делом; я как будто предчувствовал это, написав им поклон.
Emilie не верит вполне моей любви; я понимаю, какое она право имеет на сомнение, и не сержусь. Но скажи твоему другу Саше Б<оборыкиной>, что мы поняли друг друга, что она должна быть высока, будучи другом тебе и пламенно веря в любовь нашу; мне хочется ее видеть, я люблю сильные души. Найдет ли она любовь на земле -- без любви жизнь девушки бессмысленна, это солнце без света, неконченный аккорд в музыке. Благодарю тебя за то, что ты поправила мою ошибку и отстранила Мар<ью> Ст<епановну> от нас; я душевно смеялся, как она читала записку за французские стихи и как она ненавидит меня из патриотизма. Ну, покаместь довольно. Иду спать, прощай; может, в одно время во сне ты увидишь меня, а я тебя, тогда наши души вместе, сливаются, целуются... Ах, иногда как бы хотел продлить сон. Прощай же, вероятно, ты давно покоишься, ангел мой, уж второй час. Зачем не на груди твоего Александра, зачем?
Ты доселе восхищаешься "Легендой"; мысль ее хороша, но выполнение дурно, несмотря на все поправки; ее еще надобно переделать. "Германский путешественник" сразу написался лучше. Не знаю, что-то с новой повестью будет; некоторые места хороши.
Ты спрашиваешь о твоем кольце; я, кажется, тебе писал, что я его уронил в щель на станции в Нижегородской губернии; мне его смерть жаль до сих пор -- но, вероятно, судьба хотела, чтоб не это кольцо было твоим знаком на моей руке -- оно было подарено до 9 апреля. Тебе кольцо я не пошлю до тех пор, пока они не узнают.
29 сентября.
Решено, у тебя будет превосходный портрет. Я хотел его доставить к твоему рожденью, но это вряд возможно ли, ибо сегодня только Алекс<андра> Лавр<ентьевича> я упросил, а тяжелая почта ходит 14 дней. -- Я писал маменьке, чтоб тебе доставили белый палатин; мне они очень нравятся; не знаю, будет ли исполнено. Прощай, мой ангел; ты права, что смерти
бояться нечего -- там-то и начнется жизнь настоящая, там ты можешь быть еще изящнее -- здесь ты достигла верх земного изящества. Прощай. Целую тебя много и много.
Твой и за гробом