13 мая.
Разумеется, я душевно рад участвовать и деньгами и чем хотите в издании "Путеш<ествий> в статист<ических> сведений". Напиши, сколько именно вам надо, замечание о процентах, я полагаю, согрешил старик Христ<офорович>, принимавший меня за boursicotier[132]. Но вот важный вопрос: уверены ли вы, что вместо выгоды Евгенью -- вы не утопите деньги? И не лучше ли те же деньги взять у меня, а "Статистических сведений" не издавать? Мне кажется, что теперь нигде, никто, ничего не читает; знаете ли вы, что издания Авенариуса и Котты, начатые в 47 году, остановились? Я сам сделался финансовым человеком -- и избавил Данил Даниловича от труда беречь чужие деньги. Ничего не может быть пикантнее, как мои бьенвьельянтные отношения и посещения барона де Ротшильд, который до сих пор уверен, что я граф и дурак. -- Ну, да это вздор, а вот еще предложенье, и это я оставляю на твою ответственность: я прошу тебя, кому бы из вас ни занадобились деньги, тотчас адресуйся к Егору Ив<ановичу >, он мне должен и писал, что хочет выслать, я отвечал ему, чтоб он оставил у себя до моего назначения, вы можете, когда хотите, получить на первый случай от 1000 до 1500 руб. асс. -- а в случае большей нужды можете списаться со мной. Положение Корша мне щемит душу, хоть бы вы Сатина женили на богатой да обыграли бы его, право, стыдно ему, тем не менее от души обнимаю его. Иногда ужасно живо представляются мне ваши черты, даже малейшие оттенки, подробности костюма, так бы, кажется, и рванулся к вам. И что это, в самом деле, русская-то натура; я долгое время не знал почти никого здесь, в последние шесть месяцев, напротив, встретился с очень многими, более или менее интересными, ну, верите ли, у французов и немцев, так же как у итальянцев, такая ограниченность, такая невозможность широкой натуры, что руки опускаются.
Хотел еще писать -- да нет, довольно. Скажи Мельгупову, что ноты, присланные им, я отослал Рейхелю, он очень хвалит и благодарит, но я еще не слыхал. Вот ввел же я в моду свою песенку. Он пишет, что мы с Геор<гом> поддерживаем себя в хандре, -- нет, среда и неосторожное развитие да болезненная зоркость поддерживает нас обоих в хандре. Георг один русский, т. е. человек, из всех иностранцев в нем одном нет этой западной тупости, которую не прошибешь ни логикой, ни чувством, этой ограниченности падающих натур, кретинизма агонии. Наконец, он лицо, т. е. индивидуальность (о которой Юм и я думаем, что ее нет), а не цеховой, как французы, не лимфатическая абстракция, как немцы, и не противный зверь привычки, как англичане... Черт с ними со всеми. У меня одна мечта только и мелькает, вы отгадали какая? Отдохнуть с вами или и поработать, -- а всего лучше поужинать; а впрочем, я с тобой не согласен, умирать я не хочу, я особенно ненавижу смерть с тех пор, как прочитал у Генле в патологии, что совсем не нужно умирать, -- а главное оттого, что зрелище этого падающего мира чрезвычайно интересно.
14 мая.
Сегодня, наконец, отправлю письмо. Прощайте. Кланяйся всем. Что Петр Григор<ьевич>? Об нем молчит fama[133]. Сегодня здесь выборы. Французы до сих пор не убедятся, что совершенно все равно, кого ни выберут; взять бы так, зря, 101 человека -- все то же будет; зло, разъедающее их, несравненно глубже. -- Я написал так, для детского чтения, еще статейку, -- спроси Шевырева, отца пажей, не желает ли? Я пришлю ему в "Москвитянин".
Егору Ив<ановичу> о деньгах уже сообщено. -- Сию минуту, когда я хотел складывать письмо, услышал я, что знакомый виолончелист Мельгунова, не помню его фамильи, который вместе жил с Рейхелем, случайно подстрелен где-то в Германии, на дуэли, что ли, но только жена его пишет, что надежды нет. А славно играл он, я его слышал еще при Габенеке в 47 г., в консерватории. -- Об "Профете" Мейербера многого сказать не могу, -- мне не нравится. Гейне, который лежит без задних ног и без передних глаз, написал уморительную эпиграмму, которая начинается так:
Behr der Mayer
Mayerbehr
Сообщи это Каролине Карловне при моем поклоне ей и Ник<олаю> Филипповичу.
Не правда ли, что это отлично, несмотря на то, что виолончелиста мне жаль, и очень.