Voilà un côté. De l'autre, je vous donnais la complète absolution -- pensant que vous, comme nous tous, nous soyons des êtres empoisonnés par le milieu pestiféré; moi-mêmе je sentais que moi, en parlant, je succombais à des accès de rage qui feraient honneur à un chacal.

Ce temps était dur, il l'est encore. Il était inutile -- que voulez-vous faire.

Je ne suis pas encore ni tranquille, ni bien portant, j'ai une telle excitation nerveuse, que je crains à chaque instant quelque chose, que je flaire malheur à droite et à gauche. Croyez-vous que je ne sors pas, que je ne fais rien. Cela passera. -- Voulez-vous continuer, dites-moi quelques mots. -- Ecrivez une lettre sympathique à Emma, oubliez les rancunes -- votre mémoire est moins chargée. Et donnez votre main...

Je vous envoie la lettre de Kapp -- expédiez donc la brochure sans avant-propos qui restera pour la IIe édit.

Dites un mot à Kapp des autres éditions, je consens à tout -- tout cela pour le moment est de la plus haute indifférence.

Перевод

18 января 1850 г. Париж.

Вы думаете, дорогой Георг, а вернее, вы этого не думаете, но только пишете: "Ну, что за удовольствие можно находить в подобных вивисекциях?" Да разве вы не видите, что мой скальпель обоюдоострый, и он вонзается столько же в мою, сколько и в вашу грудь.

Ах, как я был несчастен все это время; во втором письме вы сказали нечто вроде того, что нехорошо щеголять своими чувствами. Да кто же меньше меня говорил о чувствах? Я очень сдержан и даже очень простосердечен в этом отношении. И воздерживаюсь даже теперь.

Это была буря, пронесшаяся в моей душе, это был кризис, но теперь, после всех столкновений, мы можем начать иное существование, основанное, быть может, на еще более широкой симпатии. Разве вы не замечали, как всякий раз, когда нам с вами случалось вечера напролет проговорить о политике договариваясь до каламбуров, мы были до такой степени единодушны, что, даже споря, каждый разви<вал> мысль другого? И напротив, стоило нам перейти к вопросам психологическим, личным, как между нами непременно возникали столкновения. У меня всегда брали верх спокойный реализм, благожелательная гуманность, у вас -- нет. В этом опять-таки можно было видеть индивидуальное различие, я же угадывал за этим элемент эгоистического самоограждения, отчего кровь бросалась мне в голову. Иногда я, быть может, и преувеличивал, но страдал от этого тем сильнее, что уже наталкивался на тот же элемент (в менее резкой и, быть может, в менее раздражающей, зато и в более непримиримой форме) у Натали. Из вас троих, не сердитесь, в одном только Ог<ареве> ничто никогда меня не оскорбляло.