Ton opinion sur l'article de Bamberger?
Ich glaube, daß man dem Züricher zahlen капп, nach dem man von Campe bekommen wird. Au reste, comme tu veux.
Перевод
17 марта. Париж.
Моя мать и м-ль Эрн расскажут тебе новости о деле и о Париже; сам я мало что могу прибавить. Спасибо за письмо Фальмерайера. Гранов<ский> пишет мне, что события в России приняли ужасный оборот, что деспотизм, опьяненный своими успехами, потерял всякий стыд. Письмо к тебе о России очень понравилось, но его находят слишком кратким и упрекают меня за упоминание о Головине (!!!). Он <Грановский> пишет, что появилась новая комедия, написанная молодым человеком, некиим Островским (если не ошибаюсь, он был в числе осужденных за участие в заговоре 49-го года), его комедия -- крик гнева и ненависти против русских нравов; он отзывается об этом произведении как о дьявольской удаче; пьеса была запрещена, название ее "Свои люди -- сочтемся". Это семья, где три поколения взаимно обманывают друг друга: отец обманывает дочь, сын -- отца и т. д., а всех их обманывает молоденькая 18-летняя девушка, существо еще более бессердечное и бездушное, чем все 3 поколения.
Здесь дела идут неплохо. Новые черты во всем. Париж неузнаваем, но ничего нельзя еще сказать. Подождем делать выводы.
Я написал бы тебе, может быть, и много больше, но вся комната у меня в страшном дыму. -- Ах, до чего убийственны эти мелкие невзгоды! Жена опять больна, она тебе кланяется. Ужасный холод, камины дымят, а у меня нет норы, чтобы укрыться, идти же куда-нибудь в кафе не хочется.
Посылаю тебе для образца номер "L'Evènement". Верон говорит, что сделается социалистом, как только правительство предложит закон о печати. Пр<удон>, по слухам, в ярости оттого, что вынужден молчать, -- условия заключения у него прежние.
Я печален, прокопчен, как голландская селедка, и не могу даже письменно отчитать тебя.
А Фальмерайер -- писатель меланхолический или не знаю какой еще "ический".