Перевод
26 марта 1850 г. Париж.
Ты несколько преувеличиваешь высказанные мною надежды. Я держусь (и держался) того мнения, что нет ничего определенного, но обстановка полностью изменилась. И это уже преимущество. Повторяю, 1 марта я рассмеялся бы в лицо человеку, который вздумал бы меня уверять, что через 10 дней весь облик Парижа изменится. -- Какой же это выход? Die Auflösung, die gänzliche, des Bestehenden, es zerfällt wirklich[259]. Читал ли ты статью Пруд<она> от 25 числа? Для нас там нет ничего нового, но обрати внимание на тенденцию, на то, куда он клонит, возьми мое последнее письмо в Капповой брошюре и сопоставь с тем, что говорит он. Демократия не способна созидать, производить, а те, другие, не способны сохранять, поддерживать, продолжать. Был внесен на обсуждение закон против печати, и что же? -- лишь один-единственный листок поддержал его, -- это "Nap". -- Самые крайние газеты начинают говорить умеренным, серьезным языком, оттенки стираются -- это сознание силы. Нет ничего проще, как установить в настоящее время какой-нибудь парагвайский деспотизм без доктора Франсиа, но такой деспотизм встретит сейчас огромное противодействие. Роялистские газеты с ожесточением нападают на армию и мелких буржуа, но все это бьет мимо. -- Публика приняла пьесу Понсара без всякого видимого отвращения, которого ожидали, -- еще одно поражение. Кстати, прочти сегодняшний фельетон в "V P" -- и не обращай внимания на противные типографские опечатки.
Дело Огар<ева> остается, как и было, загадочным. Дело моей матери остается, как и было, без ответа. Аффр, парижский архиепископ, остается, как и был, погребенным, -- можно ли после этого сказать что-нибудь дельное и окончательное о наших планах? Однако ты, саrо mio, тоже Wahnsin nik, ты думаешь, что мы, без всякой нужды, хотим остаться в Цюрихе, и вдобавок возводишь на меня напраслину, приписывая мне неподвижность. Когда, в чем, где был я Фабием Кунктатором? Это я-то, самое подвижное существо на свете (разумеется, после ламартиновcкой гвардии). Но, повторяю, я подчиняюсь необходимости, фатальному фатовству фатума -- таковы факты, а поскольку я ваш фактотум, "я предупреждаю". (Читал ли ты великолепную статью Жирар<дена> "Они предупреждают?") -- И еще, чтоб не забыть, читай же "Le Charivari", не плох и "Le Journal pour rire". Ex gr, деревья приходят к Барошу с вопросом, можно ли без гербового сбора выпускать весной листки.
Но возвращаюсь к нашему вопросу. -- Тут я могу только повторить: либо Ротшильд доведет дело до благополучного конца, тогда я немедленно (в исходе будущего месяца) покидаю Париж -- едем куда угодно, распоряжайтесь, приказывайте, -- повинуюсь по-военному, -- либо придет категорический, окончательный отказ -- тогда я буду заниматься лишь тем, что необходимо для дела. -- Между прочим, in spe[260] я не вижу никакой настоящей причины, почему бы тебе не приехать сюда на недельку-другую, -- ты мог бы вернуться обратно и раньше, словом, почему бы не приехать?
Ты спрашиваешь меня о книге "Социальная космософия". Я ее пробежал. Добрые намерения, свободолюбие, полное незнание того, что было уже ранее сделано и позабыто другими, наконец, французский дуализм (он атеист, а верит в дух и его превосходство над материей). Не читай. Достаточно того, что я прочел.
Г-жа Дагу, черт ее знает как она там пишется, опубликовала историю революции, где с жаром говорит о "наружных статях Ламартина... человека, испытанного в делах" и т. д. Недостатка в подобного рода сочинении не ощущалось -- оно предупредило возникновение такой потребности.
"Исповедь" будет отправлена с верховым.
Маврикий Гартман прибыл недавно в столицу цивилизации в момент, когда она теряет и капитал, и цивилизацию.