я могу желала б ошибаться, но говорю тебе откровенно, так, как действует на меня. Ребенок голоден, просит у кормилицы или у матери груди -- а она гремит ему под глазами ожерельем, он кричит, она гремушкой хочет заглушить крик (не знаю, хочет ли утешить), подносит его к окну, пестует, стучит пальцами по стеклу, ребенок пуще плачет, мамка трясет и хлопает его с досады, -- напрасно, ребенок не может замолчать, наконец выбившись из сил, забывается, дремлет и мамка -- но не надолго тишина в детской...
Что ж мне о себе тебе сказать? Живем мы в Champs Elysées[62], летом тут превосходно для детей, они веселы, милы, Саша поправляется, здоровеет, начинает понемножку учиться между прочим и рисованью и музыке, гимнастике, скоро начнет верхом ездить, -- мне бы хотелось развить в них все, все, что в них есть в зародыше или в возможности. Время так быстро проходит, что я не вижу его. -- Пиши же, Таня. Обнимаю тебя, обними за меня друзей. Что Огар<ев> -- хоть бы он написал.
Сергею Ив<ановичу> жму крепко руку.
М<арья> Ф<едоровна> шлет тебе и Сер<гею> Ив<ановичу> рукожатье.
Адрес.
A Madame Louise Haag de Würtemberg à Paris. Confiée aux soins de Messieurs de Rotschild.
И больше ничего. -- Потому что мы, может, и не будем здесь, но нам маменька перешлет письмо.
Поклоны и прочее как следует.
Июня 8. 1848.
На обороте: Ее высокоблагородию Татьяне Алексеевне Астраковой.