Когда мы увидимся, не знаю. Из Италии ты велела уехать -- а и здесь я не здоровее, напротив, скучно быть больной, унизительно, досадно, особенно теперь, никогда не нужно мне было так здоровье, как теперь... жизнь так хороша, хотелось бы жить и для себя, и для других. Принялась серьезно лечиться, авось либо будет лучше. -- Саша пока здоров, понемножку всем занимается, доктора говорят,что до 18 лет необходимо бесконечное внимание и попечительность для его деликатного сложения в ученье, в игре, в содержанье, словом беспрерывная осторожность -- ты поймешь, стало, Таня, как бы я желала быть здоровой! -- Коля и Наташа милы и здоровы, растут, умнеют. -- Потом, Таня, ты знаешь, как Алек<сандр> тревожится всегда о моем здоровье, и это всесильней и сильней в нем становится.
От вас вести хорошие: Ел<изавета> Б<огдановна> вне опасности, и Корш и Кав<елин> имеют места в Петерб<урге> -- легче стало на душе. Милые, посмотреть бы на всех вас -- Пиши мне, Таня, все, все, обо всех.
Хорошо, что ты занимаешься. Ты увидишь, как при малейшем успехе тебя будет все более и более утягивать в изучение чего б то ни было. Есть люди, которых довольно увидеть мимоходом, чтоб узнать, что в них есть много или будет много хорошего, -- к этим людям принадлежит Вал<ентин> Ф<едорович> Корш -- я его вовсе не знаю, ничего не слыхала о нем, видела раз и уверена, что хороший человек, хоть, может, и будет много ломки и переработки.
Как страшно за Огарева, пиши мне о нем подробнее. На днях мы узнали о смерти Белинского -- бесконечно жаль! Чудный был человек. Какая нелепая и глупая вещь смерть!
Жаль мне вот что, Таня: ты ждешь нас так, как будто мы сейчас приедем, а я не знаю, когда мы поедем. Нет ничего хуже, как такая ошибка. Перенес бы тебя как-нибудь сюда.
В августе или сентябре ты увидишь Тучковых, ведь ты дикарка -- не бойся, я тебя заранее познакомила, т. е. с двумя девушками Hélène и Natalie, каждая в своем роде хороша, встреча с ними дорога мне, она принесла много юности, свежести, наслажденья в мою душу, уж не говоря ни о чем другом -- великое счастье любить так, как я их люблю. Хорош мой внутренний мир, Таня, так полон, полон -- я не говорю одного светлого, но я бы не отдала ни одной капли и того горького, что в нем.
Писать не хочется, а побеседовала бы я с тобой. Итак, вы останетесь с Кет<чером> старожилами Москвы, -- как тебе плохо будет, Таня, с твоей живой и симпатичной натурой это одиночество. Ну, прощай пока. -- Мне советуют и Саше ездить верхом -- сегодня отправляемся. Скоро начну его купать. Здоровье его заметно поправляется. Вожу его в Гимнастику. И знаешь мою радость, я воображала, что у него нет ни слуха, ни способности к музыке -- напротив, ему дает уроки хороший музыкант и говорит, что если Саша будет продолжать так учиться, так через год порядочно будет играть. Мне кажется иногда, что я снова переживаю жизнь...
29 июня.
На слове жизнь я была прервана пушечными выстрелами, которые продолжались -- день и ночь! -- четыре дня, город до сих пор en état de siège[63], убитых, говорят, 8000. Вот все, подробностей недостает духа описывать. Как мы живы, удивляюсь, но живы только физически. Таня, были минуты, в которые я желала быть уничтожена со всей семьей. Не знаю, оживем ли настолько, чтоб что-нибудь в жизни еще вызвало искреннюю улыбку. -- Кланяйся всем.
Давно писано это письмо, но все-таки посылаю его тебе, оно тебе даст понятие о нашем житье-бытье.