М<арья> Ф<едоровна> жмет тебе руку. М<арья> К<аспаровна> сама пишет.
30 июня.
Что мы видели, что мы слышали эти дни -- мы все стали зеленые, похудели, у всех с утра какой-то жар... Преступление четырех дней совершилось возле нас -- около нас. -- Домы упали от ядер, площади не могли обсохнуть от крови. Теперь кончились ядры и картечи -- началась мелкая охота по блузникам. Свирепость Национальной гвардии и Собранья -- превышает все, что вы когда-нибудь слыхали. Я полагаю, что Вас<илий> Петр<ович> перестанет спорить о буржуази.
Если б не Каваньяк, то пленных расстреляли бы всех.
На обороте: Татьяне Алексеевне Астраковой.
На Девичьем Поле, в собст<венном> доме, в приходе Рождества на Овражках.
47. МОСКОВСКИМ ДРУЗЬЯМ
2--8 августа (21--27 июля) 1848 г. Париж.
2 августа 1848. Париж.
Полтора года не было такого случая писать к вам, и что же? Я сижу над пером и думаю, -- и думаю... что же в самом деле писать. -- О, cari miei[64], как много отдал бы я за то, чтоб отдохнуть недельку с вами, потом опять взял бы посох и пошел бы на место отчаянной борьбы, на место пораженья всего святого, всего человеческого, никогда, ни в какое время мне вы не были нужнее. Иногда я мечтаю о возвращении, мечтаю о бедной природе нашей, о деревне, о наших крестьянах, о соколовской жизни -- и мне хочется броситься к вам, как блудный сын, лишившись всего, утративши все упования. -- Я страшно люблю