7. Относительно дома, хоть я и удивляюсь, что его так обижают, но прошу уменьшить цену, если за этим дело, насколько вам покажется справедливым. А то я рассержусь и уступлю его Егору Ивановичу с руками и ногами.
8. Уведомьте меня, отдал ли Кувишинников остальные деньги, а если он не отдал, то сообщите ему, что его поступок весьма странен, буде же в этом виноват Захар Серебряков, то я попрошу вас постращать их хоть властию Дм<итрия> Павл<овича> над их землею.
Засим прощайте. Все мои кланяются вам, я кланяюсь Карлу Ивановичу -- он пишет, что я ему должен 131 р. 9 к. асс., а Егор Ив<анович> пишет, что отдал ему 100 руб., стало, за мной 31 <р.> 9 к. -- вручите ему. -- Далее ни Данила, ни Гаврила, ни кто другой не имеют никаких прав ни на что, жалов<анье> за месяц вперед я им отдал сам.
Простите за все хлопоты, доставляемые вам, Григорий Иванович.
Весь ваш А. Герцен.
Я полагаю, что осенью буду просить Дм<итрия> Павл<овича> о уплате 10 т.; напишите, пожалуйста, можно ли надеяться.
7. М. С. ЩЕПКИНУ
Париж. 23/11 апреля 1847.
Знаете ли, Михаил Семенович, уж кутить -- так кутить, писать -- так писать в целый лист, не писать -- так совсем не писать (как за лучшее считают все наши общие друзья, кроме Кавелина, -- друзья наши, друзья истины, но более друзья лени). Я давно собирался говорить с вами -- вы догадываетесь о чем -- о здешних театрах и о главных представителях. -- Нигде театр не сочленен так с городом, как здесь; город этот всякий вечер сидит в двадцати двух театрах по шести часов сряду, все театры полны, если не придешь за четверть часа, то не найдешь места и, сверх того, должен франка два заплатить лишних. Сцена служит ответом, пополнением толпе зрителей, вы можете смело определить по пьесам господствующий класс в Париже, и наоборот. Господствующее большинство принадлежит здесь -- мещанству, и мещанство ярко отражается во всей подробной пошлости своей в уличных романах и по крайней мере в 15 театрах. Скриб -- гений своего времени, его пьесы обращаются на интересах мещанства; даже тогда, когда он берет сюжеты выше или ниже -- он всё в уровень с мещанами. Мещанин любит с хор смотреть на пышный бал, на королевскую прогулку -- Скриб ему именно и подает высшие сословия, рассматриваемые с его точки. Но это роскошь. Мещанин -- хочет себя, и себя в идеале -- и вот ему толпа пьес без истинных страстей, но с движением, с хитро завязанным узлом, в них апотеоза самой пошлой, благочинной жизни; всегда наказан благородством мужа, собственника -- пылкий артист, юноша -- н нигде ни малейшего сочувствия ни к мощному колебанию волн кругом и внизу, нн к современным вопросам, от которых бледнеют лица и выпадают волосы в 30 лет. Но мещанин не всегда любит мораль, он мораль любит, собственно, для жены, для семьи, а сам страшный охотник до дешевого волокитства, до половинного развратика, любит вклеить в разговор двусмысленную неблагопристойность и включительно любит порок до тех параграфов кодекса, по которым сажают в тюрьму. И вот толпа водевилистов на 15 сценах угощают мещан водевилями с сальными движениями, с сальными куплетами -- в которых кипит острота, каламбуры такие, что Языков бы повесился бы -- и ни искры художественного достоинства. Представление здесь продолжается страшно долго, иногда до часу; вообразите пять водевилей, один пошлее другого, в один вечер. Я часто выходил из театра с Анненковым, подавленный грустью, и печальпо брел с ним с горя выпить бутылочку фрапе. Не говорю уж о жалкой толпе, которая может ежедневно смотреть всю эту дербедень, -- а вот что страшно: какие таланты поглощены, испорчены, разменены на мелочь, какие сильные таланты, удовлетворяя жажде одного смеха, сделались гаерами, прибегают к средствам, от которых внутренно отрекаются. Во главе их Левассор (Пале-Рояль); Арналь (Варьете) больше выдержал художественного комизма; но Левассор -- этот протей, которого не узнаешь в двух ролях, этот актер по превосходству французский, веселый, острый, необузданный, живой, шалун и везде талант -- и он прибегает к гаерству, но у него как-то и в дурачествах и в натяжках есть что-то увлекательное, у талантов меньшего разбора -- голый эффект и расчет на самые мелкие и грязные средства. Есть, напр<имер>, пьесы, которые держатся на плечах -- там выходит хорошенькая актриса в одной юбке с совершенно голыми плечами и придерживает на груди рубашку, так ловко, что все видно, что она прячет. И тут я узнаю опять моего мещанина -- он тонет в старчески-сластолюбивом восторге от этих штук, какой-то стон пробегает по партеру, а предложите этим почтенным заседателям сталей[20] идти смотреть голых женщин, он возмутится, он боится разврата, т. е. идти смотреть открыто и прямо, а если можно в щелочку, это другое дело. Он придет домой из театра и скажет своей жене: "Мамур, какие мерзости представляют на театре", -- и вздохнет о том, что у Мамур нет таких плечей.
Было время, когда бойкий партер, с этой невероятной быстротой пониманья, которой одарен француз, -- умел ловко встрепенуться от политического намека, от сарказма -- отяжелевший от сытости мещанин отупел, его восторги так пошлы или его хладнокровие так отвратительно, что досада берет. Напр<имер>. В одной опере поют: "Нет, англичанину не царить во Франции!", а публика начинает реветь: ne règnera... ne règnera[21], как будто перед Парижем стоит неприятельское войско; это очень похоже на то, если б человек себе в похвалу стал петь: "Меня... меня... меня не съездит в рыло. Никто... Никто... Никто..."