C другой стороны, первая публикация должна была бы быть исполнена великой искренности. Но кто же может прочесть без иронической улыбки имя Арнольда Руге (я хорошо его знаю и уважаю) под прокламацией, говорящей во имя бога и божественного провидения, -- того самого Руге, который с 1838 года проповедовал атеизм в "Hallische Jahrbücher", для которого идея провидения (если он логичен) должна представлять в зародыше всю реакцию.
Эта уступка -- это дипломатия, политика, это -- оружие наших врагов. К несчастью, такой компромисс был совершенно лишним; богословская часть прокламации -- чистая роскошь: она ничего не прибавляет ни к популярности, ни к разумению дела. Народы имеют положительную религию, церковь. Деизм -- религия рационалистов, это конституционная система в богословии -- религия, окруженная атеистическими учреждениями.
Вы перелистали обе мои брошюры, перелистайте также и довольно длинную статью, появившуюся в журнале Колачека под заглавием: "Omnia mea mecum porto". Вы увидите, что говорить с вами иначе я не мог. Я требую, я проповедую полный разрыв с неполными революционерами: от них на двести шагов несет реакцией. Нагромоздив ошибку на ошибку, они все еще стараются оправдать их, -- лучшее доказательство, что они их повторят. Возьмите "Nouveau Monde" -- что за vacuum horrendum[116], что за печальное пережевывание пищи, и зеленой и сухой -- и которая все-таки остается плохо переваренной.
Не думайте, что с моей стороны это предлог отклониться от дела. Я не сижу сложа руки, у меня еще слишком много крови в жилах и энергии в сердце, чтобы удовлетвориться ролью страдательного зрителя. С 13 до 38 лет я служил одной идее, был под одним знаменем: война против всякой власти, против всякой неволи, во имя безусловной независимости лица. Я буду продолжать эту маленькую партизанскую войну, как настоящий казак, "аuf eigene Faust"[117], как говорят немцы, связанный с великой революционной армией, но не вступая в правильные кадры ее, пока она совсем не преобразуется, т. е. не станет вполне революционною.
В ожидании этого я пишу; может, это ожидание продолжится дольше, чем мы думаем, -- может быть -- но не от меня зависит изменение капризного людского развития. Но говорить, обращать зависит от меня, и я это делаю, всецело отдаваясь этому.
Что касается статей о России, я вам пришлю, как только у меня что-нибудь будет. Я подписываю теперь все статьи своим русским псевдонимом "Искандер". У меня есть большая статья о России, но я ее уже обещал для журнала Колачека, который делается весьма передовым органом Германии.
В Германии, и именно в Австрии, пропаганда развивается с невероятной быстротой; теперешний министр -- из политических соображений и из оппозиции отвратительному прусскому режиму -- обнаруживает гораздо более терпимости к свободе печати. Он думает, что когда настанет время, всегда можно будет заткнуть рот печати, -- но ведь то, что будет сказано, будет сказано.
Что касается России, вести оттуда печальны. Одна покорность судьбе, одно отчаяние и ужасная тирания; несколько человек, заподозренных в переписке со мною, были арестованы; производятся домашние обыски. Однако недовольство велико: крестьяне и особенно раскольники ропщут. Я не верю ни в какую революцию в России, кроме крестьянской. Тот, кто сумеет объединить раскольников и крестьян, как Пугачев уральских казаков, поразит насмерть ледяной петербургский деспотизм.
Простите мне и мою откровенность, и длину этой откровенности и не переставайте ни любить меня, ни считать среди преданных вам людей, но преданных также и своим убеждениям.
Я чувствую себя хорошо в своем уединении -- полная изолированность, образ жизни как на Афоне и дивная природа, -- я очищаюсь. Вдали от людей углубляешься в себя, лучше все понимаешь, больше становишься самим собою.