2 февраля 1851. Ницца.
Итак, наконец, случай писать к вам. -- Я писал к вам в августе, но мое письмо воротилось ко мне через два месяца. Оно цело, но я его не пошлю. Скажу коротко и добрее то, что в нем пространно и исполнено горечи или, лучше, сердечной боли. Ваши последние письма удивили меня. Это старчество, резонерство, вы заживо соборуетесь маслом и делаетесь нетерпимыми не хуже наших врагов. У вас было одно благо, маленький дружеский кружок, он распался. Тон, с которым вы пишете об "гнусной истории, об грязной истории, об омуте, в котором вы не хотите купаться", возмутителен; вы эдак говорите о лучшем друге, говорите мне -- и не прибавляете в доказательство ничего, кроме слов дурака Закревского. Зачем вы согласны с ним, -- и что вам за дело до мнения "порядочных людей" -- т. е. Бербендовского и Перхуновского. И чем же вы будете дорожить в жизни, если вы не дорожили такою связью... подумайте!
Дурно сделаете вы, если рассердитесь за эти строки -- я вас люблю; еще больше -- я знаю, что вы лучше ваших писем, я не так опрометчив, чтоб верить вам на слово; но не хорошо то, то вы привыкли с таким цинизмом судейским говорить о друге. Я не мог не высказать вам всего этого: моей независимой натуры и откровенной переменить нельзя. Отбросьте эту дрянь, отбросьте вашу безутешную мораль, которая вам не к лицу, это начало консерватизма... этим путем вы не уйдете дальше Каченовских, Дальманов и Венедеев.
Ну, давайте ваши руки -- и согласитесь, что вы жестоко поступили, по крайней мере жестоко выражались.
Об себе я могу мало сказать. 1850 год был годом тягчайших испытаний, да, друзья мои, я уцелел от всевозможных единоборств, я уцелел -- но я не тот. Жизнь моя действительно окончилась, потому что у меня нет ни одного верования больше, не я, а люди развили мой скептицизм, кругом обман, ни на что нельзя опереться... и если я буду писать, то это единственно с целью заявить людям, что я сколько-нибудь их знаю и не верю ни в их будущее, ни в их настоящее. -- Индивидуально для себя я жду одного свиданья с вами -- при малейшей возможности я примчался бы в Москву. Проезд нашего приятеля оживил меня... Неужели никто не приедет?.. Ведь эдак откладывать в долгий ящик, пожалуй, сам прежде попадешь в ящик. Если б вы могли передать Nat и ему, что я жажду как последнего утешения поговорить с ними; какие препятствия, чего нельзя желающему. Отчего, если нужно, не взять денег у Филиппыча; кстати о деньгах -- не мешало бы напомнить ему и Михайловичу, что пусть они плотят хоть по 6 проц<ентов> -- мне здесь деньги очень нужны и не на один вздор. Проц<енты> заплоч<ены> до осени 1849. Между прочим, возьмите сейчас 200 руб. сер. и отошлите Егору Ив<ановичу> для отправления в Тамбов Аксинье Иван<овне>. -- Все это необходимо, и писать случается так редко, что прошу вас -- не ждите повторения. Да велите сказать Егору Ив<ановичу>, что он может для того же употребления и еще взять из процентов. -- Если же хотите проц<енты> прислать сюда, то чего же лучше как на имя маменьки и на адрес Avigdor'a, здешнего банкира, обязав Ценкера или Редлиха отвечать за доставку; вексель (оставить вторые векселя у себя) может быть на Париж, на Марсель, все равно. -- Ну, довольно по части министерства финансов.
Жизнь европейская огадела мне до невозможности. Все мелко, все развратно, все гнило, толкуют о том, чтоб насиловать, а у самих impuissance[120] и знают, что как до дела дойдет не тут-то было, а все ярятся. Наконец, нравственное растление всего образованного действительно доходит до чудовищного. В одной Англии есть порядочные люди. -- И, странное дело, чем больше меня здесь начинают признавать, чем больше мне уступают мест и прав в их делах -- тем дальше я с ними расхожусь, тем меньше у меня доверия. Я счастлив, что живу в таком захолустье, как Ницца. Кстати, я сижу день и ночь за испанской грамотой и еду около конца нынешнего месяца в Барселону и оттуда до Кадикса по литоралю, прошу это объявить маросейскому андалузцу. Дети и дом останется здесь, также и маменька.
Прощайте, друзья, мне казалось, что я ужасно много
напишу, но дух стал короток, прощайте. Любите меня, да пришлите хоть по жеребью одного из вас сюда. Передайте непременно в Саранск мою просьбу... грех будет, если не сумеют сладить. Мое путешествие в Испанию продолжится не больше как до конца мая. -- И денежную комиссию справьте.
Ах где эти острова,
Где росла трын-трава!