Небо вечно серо, почти никогда нет солнца, -- тоска по Италии, но климат здешний для меня несравненно здоровее, я теперь уже чувствую перемену, нет этой устали и тяжести. Но жить все же кажется противно, по крайней мере до перемены. Полковник, кажется, проклинает на чем свет стоит за то, что поехал, я, как ни желаю, не могу быть веселым собеседником,
и чем бы разговор ни завязался (или он пуст) -- оканчивается заупокой. Твое присутствие еще наполняло все пропасти, один взгляд детей действовал лекарственно -- но в этом клостральном одиночестве, в этой жизни в сторону нет ничего смягчающего. Писать я решительно не могу, все кажется так мелко, так ненужно. Все это, может, и послужит на что-нибудь, но все это тяжело. И ты, друг мой, не сердись за печальные звуки, которые примешиваются ко всему. Представь иногда себя на моем положении, и ты простишь это оханье или этот стон. Как далеко от меня желание мучить тебя моими словами, да они и не мучительны, если любовь воскресла, -- а ведь в это-то мне и необходимо верить, чтоб жить.
Если письмо из Лиона не пришло, требуйте, оно было отправлено 7 числа.
В заключение скажу, что я решительно не пью водки.
Жму дружески руку Алекс<андре> Христ<иановне>. Ну что, как ведет себя Фок No 47?
98. Н. А. ГЕРЦЕН
15 (3) июня 1851 г. Париж.
15. Воскресенье.
Пишу сегодня, друг мой, оттого что вчера Маша опоздала за меня отправить свое письмо. -- Думаю, что скоро разрешатся все вопросы, мне хочется всего более опять в Ниццу или в Пиэмонт. Здесь в воздухе примешано что-то оскорбительное и раздражающее. Ни меня, ни полков<ника> в сущности ничто не веселит, мы натягиваем веселье. Представь себе, что мы вчера были в Chateau Rouge на бале втроем -- кто же третий, отгадай... Бернацкий, который свеж, умен, откалывает комплименты, ну словом, моложе полков<ника>.
В одинокой жизни моей я еще более вижу, как я мало имею способности к фамилизму. Мне нравится эта совершенная тишина, целое утро душа человеческая не взойдет, кроме мальчика с кофеем, мне нравится совершенное безучастие, самобытнее стоишь, умирай себе, порти себя, никому нет дела. Думая об этом вчера, я с горькой улыбкой вспомнил, что ты меня упрекала когда-то за то, что взятое поглубже должно было служить лучшим доказательством, как сильна моя любовь. -- Было время, в которое ты не хотела ее видеть, и это своего рода крик совести. -- Ты упрекала, что я говорил с предилекцией о жизни в трахтире одному. Да что же удивительного, что человек, который ищет семейной жизни, живет в ней? Тут нет сильного чувства, это та форма жизни, которая ему сообразна. Но