когда люди по внутренному влечению имеют настолько дикости, довольства собой, независимости и общих интересов, когда такие люди не могут без страданий и боли оставить семью на неделю или на две, когда все мелкие невзгоды этой жизни покрываются одним присутствием существа, которое сделалось необходимо, как кислород для жизни, -- тогда вряд упрек обдуман ли. Если б наши отношенья были на одну степень слабее с моей стороны -- я начал бы новую жизнь, с моей энергией, с моей силой, -- ан нет, я сижу с стиснутыми зубами, я боюсь своих снов, я боюсь воспоминаний, мне больно глубоко внутри -- и хотя много добра ты сделала мне в последние дни и первой запиской, но ведь боль, как ты пишешь, и в отрезанном мне чувствуется.
Сейчас получил от Гол<овина> вырезку из газет, да я желал бы иметь, мне это нужно, тот No "Gazetta piemontese", где помещена tornata[144] Камеры 10-го июня, когда были интерпелляции, пришли его на имя Мар<ьи> Каспар<овны> -- если же нельзя скоро достать, то сохрани до приезда или до свиданья.
Мне кажется, что можно будет воротиться. Детей обнимаю.
99. МОСКОВСКИМ ДРУЗЬЯМ
19--20 (7--8) июня 1851 г. Париж.
19 июня 1851. Париж.
Я сидел в величайшей хандре и, конечно, всего менее ожидал от вас письма -- как вдруг оно явилось. Спасибо за несколько строк, они отогрели меня, повеяли тепло на душу и я до вечера был весел. (Бывало, я был весел 24 часа в сутки, tempi passati[145].)
Какие у меня планы -- трудно сказать, теперь я здесь один, все наши в Ницце, я полюбил в жизни случайность, доверяться случайности умнее, нежели делать умные планы. Все же не выйдет по желанию. Ну, господа, полицейская германдада, травят людей как зверей, не дают покоя ни минуты. Теперь я воюю с пиэмонтским министерством по милости Панина, жившего в Ницце, оппозиция за меня горой, журналы и интерпелляции в Камере ардантные -- не знаю, чем кончится. Если ничем, уеду в Единбург -- должно быть, удивительно хорошо жить в стране, не зная языка. A propos, в Испании я вовсе не был, только собирался. Здесь жить и думать нечего, в Швейцарии
скучно. Пиэмонт я люблю, там люди помоложе, у них еще lune de miel[146] свободных учреждений и у короля такие усы и такая борода, что он поневоле в прогрессе. Но если, несмотря на усы, он меня не пустит -- кроме Англии нет места, в Лондоне я жить не хочу, у меня там столько друзей -- что этот город мне противен. -- Я со временем вам пришлю мою переписку с разными правительственными лицами, посмеетесь от души -- но на деле все это скучно и fade[147].
Вы не находите в моих книжках того симпатического элемента, который был прежде, -- его нет во мне. Я не любить научился здесь, а ненавидеть, не смеяться, а оскорблять. Я страшно одинок,