100. H. А. ГЕРЦЕН
20 (8) июня 1851 г. Париж.
20 июня.
Ну, вот, друг мой, что: будто тише и улеглось на сердце. Вчера я писал в Москву, и тьма воспоминаний занимали целый день... Теперь я жду твоего письма, и если оно будет хорошо, то и нынче будет покойный день. -- Полков<ник> скучает и грустит, он хочет на днях (когда я поеду в Фрибург) из Лиона ехать прямо в Марсель. Решить еще ничего нельзя, одно яснее прочего -- что жить во Франции скверно, -- и опять Англия или Пиэмонт. Бумаг все еще нет, их-то я и жду, во всяком случае к 1 июлю я уеду отсюда. Здесь каменная плита на душе. -- Кажется, что в Турин можно, ответ министра ободрителен. Полков<ник> советует в Единбург, я не прочь, вот будем вдали, -- вдали от всех. Если б тебе было довольно меня, с каким восторгом полетел бы я туда, мне ничего не нужно, наконец, я хочу окончить жизнь с возобновленной любовью. Но в твоих ли это силах. Могу ли я дать столько... Я не верю в себя...
Итак, Саше будет 12 лет. Святое, великое время 1839 года, как я был счастлив тогда. Зачем ты не скрыла от меня, как мало полноты ты нашла в этом былом, -- оно у меня носилось таким светлым воспоминанием, а теперь оно подернуто флером -- и я боюсь приподымать. Ведь я оттого-то и был так счастлив, что верил столько же в твое счастье, как в свое.
Если б судьба утешила меня не во мне, но в Саше, если б, как я ему писал, я мог бы преемственно передать мою недосказанную речь и мое недоделанное дело -- долею он получил это в фибрине, вторая доля разовьется жизнию с нами. Я не способен учить, может, со временем -- но к пропаганде я способен. Ему раскрыта дорога ширины необъятной, j'ai tiré le cordon[149] -- стоит только идти.
Гран<овский> ждет еще, что я сделаюсь великим писателем, нет, моя будущность переломлена. Сил я принес много -- оттого-то я и мог выдержать, но на выдержку и защиту пошло все. И вот тут-то и призвание детей, рода -- продолжать личный труд, сменить уставшего. Тут действительная аристокрация. -- Но, если и дети пойдут в другую сторону... это будет моя вина, именно оттого-то и будет это больнее, а может, и не доживу до этого -- а может, переживу, несчастие не опиум, от которого Шпильм<ан> не может отделаться, все мелет жернов.
Вчера был у меня Абель, какой он отвратительный дурак, дурак-немец. Это не то, что дурак всех стран, подхалюзый дурак. Он мне был противен -- ни такту, ни деликатности -- словом, немец.
Писем, видно, не будет. Вчера тоже не было.