102. Н. А. ГЕРЦЕН
21--22 (9--10) июня 1851 г. Париж.
21 июня.
Судьба полковника и их обоих не так легко сложена, друг мой, как ты думаешь. Есть люди, рожденные с силой, с светлым взглядом, с энергией, -- натуры полные надежд, лучезарные -- они не выработывают из себя яда, но страшно страдают, когда им дают отраву. Они верны себе, отражая боль страданием и улыбкой счастие. Долею я принадлежу к таким натурам. Я юношей не искал ни Огар<ева>, ни тебя, встретившись вами, и не сразу, а мало-помалу, я наполнялся любовью к вам, мне надобно было уехать в Вятку, чтоб отдать себе отчет -- тебя я полюбил всей способностью любви в моей душе и верил беспредельно -- и беспредельно глубоко пал потом и беспредельно
страдаю, даже не думаю, чтоб когда-либо изгладился, залечился рубец, нанесенный прошлым годом. -- Полковник -- совсем напротив, он страданьем любит, он страданьем чувствует, мыслит, для него жизнь не пир, не праздник, а болезнь, он слаб телом, он не верит в себя, он мучает ее потому, что он сам мучается. Он страшно привык ко всему, что пугает душу, et il a une certaine intempérance de style qui la lui fait non seulement avouer mais renchérir sur son scepticisme etc[151]. Я понял, что он ее ужасно любит только в их приезд из Неаполя. Прежде я думал, что их связь -- связь дружбы, участия, привычки, потом увидел с его стороны раздраженную страсть, а с ее -- раздражительную. Они влекут себя к гибели, им надобно не так тесно жить вместе, больше пространства, больше интересов, -- горе строящим дом свой не в своей и не во всемирной груди.
Но я скорее думаю, что все обрушится на нем, а не на ней.
Теперь иду в посольство швейцарское, кажется, бумаги пришли. Это дело окончено. Больше недели здесь не пробудем, а там через Фрибург.
Вчера был у меня Мишле -- он вельми доволен брошюркой.
Детям сегодня не пишу. Записочку твою от 17 принесли. -- Прощай.
Целую детей и вдову грудную.