23 ноября, вечер. Ницца.
Искренний, ближайший друг Марья Каспаровна, мне принадлежит великий и тяжелый долг сказать вам, что я воротился в Ниццу один. Несмотря на все старания, я не нашел нигде следа наших. Один сак Шпильмана достали из воды.
Что у нас и как провели эту неделю -- страшно вздумать. Десять раз я брал перо писать к вам -- и не мог, решительно не мог. Что это сон, безумие ... дайте мне вас прижать к моей груди, плакать с вами, останьтесь вы наша сестра во имя этого Ангела. Буду писать все подробно, не теперь только. Я даже боюсь вашего ответа. Наташа очень плоха, она исхудала, состарилась в эту проклятую неделю. Она надеется. Консул и все отыскивают по берегу -- я не знаю, что может быть, но не верю.
Бедная Луиза Ивановна -- какая смерть!
Фу, как все гадко, отвратительно, я смотрю теперь на других детей как будто в последний раз.
Дайте же руку, помните, что у вас есть Саша, берегите себя -- я, отец Коли, успокоиваю вас. Прижмитесь теснее к нам, наша жизнь не должна идти врозь.
Я пишу один, Нат<аша> лежит, она хотела писать -- но не могла.
После напишу. Еще раз во имя Коли и вашего малютки, будьте сильны.
Луиза и Адельгайда целы.
Помните, я говорил, что в жизни ничего нет прочного, заветного... вот она и сломилась. Угол где-нибудь и доживать: ничего, ничего после такого глупо-чудовищного удара -- ничего не надобно.