У нас теперь духа женского в доме нет, точно état-major[206] или казарма, или, пожалуй, монастырь. Прощайте. Я еще заеду на почту, и, если есть письмо, прежде прочту и припишу вам.
Скажите Морицу, чтобы он не обижал ваших приемышей, ибо он maître de la maison[207].
181. M. К. РЕЙХЕЛЬ
2 июня (21 мая) 1852 г. Ницца.
2 июня 1852. Ницца.
Второе письмо ваше из Парижа пришло. Ах вы, моя милая Маша, как вы рассуждаете о том, что я не уехал или что я не один. Сердцем, умом, бешенством и грустью, всем -- понимаю я это. Но я год и десять месяцев склоняюсь перед какой-то силой и имею не волю, а упорство.
Последние минуты N, первые дни после ее кончины были отравлены тревогой, беспокойством, ожиданьем. Мне не дали сосредоточиться шумом, говором, напоминаньем злодея -- меня развлекли... Теперь стало тише, но та же туча висит над головой, изнашивая силы вечной борьбой. Я думаю, что я скоро дойду до колоссальной апатии, -- надломленная душа сломится тогда.
Мне в будущем ничего нет, и нет мне будущего. Дети. По совести, разве они не воспитаются, не вырастут после меня, когда есть друзья, как вы и как двое, трое еще. Заметьте, что во мне нет ни малейшей способности учить, напр<имер>, Сашу. Мое положенье ужасно изменилось после 2-го мая и даже после отъезда детей.
Я становлюсь независимее и ненужнее, все интересы мало-помалу тухнут, грусть и думы о былом, грусть и страшное желанье казни и обличения -- вот три четверти моей души, четверть принадлежит друзьям. Дети входят во все. -- Но дети -- будущее, которого у меня нет да которого я уж не ищу. -- При всем этом меня иногда ужасает, иногда пугает мое каменное здоровье, это что-то нечеловеческое.
Жизнь более покойная непременно придет, но я должен дойти до нее исподволь, я слишком еще завишу от обстоятельств и людей, чтобы делать круто. Au reste[208] с отъезда Мme Еngelson у нас гораздо лучше, тише, серьезнее. Жду только писем от Петер., т<ак> ч<то>, вероятно, все-таки к субботе уеду. Обо всем извещу.