После завтрака.
До 6-го февраля я был в каком-то безумии, не мог спать и помню очень, что в день отъезда Луизы, т. е. в ночь, вдруг меня осенила новая мысль, дерзкая, смелая -- отказаться от чести драться с этой бестией, но отказаться не просто, но с шумом, открыто. -- Я вскочил и написал письмо Мац<цини> -- этим письмом я сам себя компрометировал перед собою. -- Вместе с отказом и главным поводом ему было религиозное чувство оправданья N, -- но для этого надо было непременно дать ей самой речь. Я подождал до 15 февраля и сообщил ей двадцатую долю, и то едва, гнусных доносов. Она уже знала, кто он, но такой гнусности, такой роскоши наглости -- не ожидала. Она встала во весь рост, и под ее проклятьем он еще погибнет.
Риск был страшный. Но где же иной выход? Представьте себе смерть без оправданья. Что значило мое свидетельство и двадцать дуэлей? -- Все склонилось перед ее объясненьем, и с тех пор около меня составилась новая броня друзей. -- Вы знаете ответ из Лондона и пр. Один человек -- Сазонов -- поступил гадко, безумно. Моя дружба, мое знакомство с ним кончены на веки веков. Кто тут не умел понять, в том не было ни искры души. Жир и гордость, ничем не оправданная, не заменяют ее.
Казалось, я восторжествую. Но кладбище между мной и торжеством. Но рок между им и мной и против меня.
Да, он еще побьет варвара, осмелившегося быть свободным человеком между крамольными холопами Запада. Он нападает за веру в гниль, за доверье к старческому бессилью, и подлая рука его сведет еще в могилу и покроет позором на время меня и всю семью, несмотря на безусловную чистоту мою, на то, что, оглядываясь, мне не в чем упрекнуть себя.
Да, ирония, ирония. Генерал, который так высоко понимал вопрос, теперь нудит меня драться с подлецом.
Трудно было отказать. Но теперь "troppo tardi"[218]. Теперь
скорее цепи и Сибирь, нежели равный бой. Храбрость я могу еще показать на другом поле. Его я могу наказать, раздавить, сделать несчастным, презрительным, свести с ума, свести со света, но драться с ним -- никогда! Это мой ultimatum.
И довольно на этот раз.
Прощайте, искренний, добрый друг, вам поручаю мою честь, вам мое оправданье перед русскими -- насчет других...