18. Суббота.
Сегодня чуть-чуть спокойнее, чем вчера. Тате лучше. Но Элизе очень плохо, у нее тифоидная горячка. Эмма едет 21-го, места уже заказаны. Я хотел бы отправиться 22-го, но это от меня не зависит, и я остаюсь, охраняя (без всякой пользы), как часовой на посту или как верный пес, свою семью. -- Я очень рад, что Эмма едет, наконец-то все наладится; кроме того, осторожность не принадлежит к числу добродетелей, присущих этой даме, -- она рисковала здесь вновь испить море оскорблений.
Эта расслабляющая, глубокая усталость, которую ощущаешь после бури, в ожидании другой, еще более ужасной, гнетет меня и отупляет. -- Вчера я был черен, прямо как уголь, сегодня -- пуст, как бутылка из-под бургундского на нашем столе.
Ты мне не пишешь -- очевидно, это только мера воздействия, в таком случае это глупо; а если я ошибаюсь -- то это также глупо, но vice versa[47].
Обнимаю тебя.
На обороте: Егору Васильевичу.
23. Г. ГЕРВЕГУ
19 (7) мая 1850 г. Париж.
Le 19 mai.
Les nuages qui s'amoncelèrent sur notre tête, les maladies et les tracasseries commencent à se disperser avec le beau temps. Tata va bien, Elise pas mal -- mais elle ne peut encore se mettre en route. D'un autre côté les affaires commencent à prendre une autre tournure et il n'y a rien à craindre avant la fin de la semaine.