Что же еще? Трудно сказать. Пальмье и Рейхеля видел, о патологии и музыке толковал, немного ел, немного пил, много спал, ключи потерял, ключи отыскал... благородное возмущение против всего, что делается, и никаких сил что-либо делать. Вот и все.
Мы едем во вторник, т. е. 28-го. Ждем подробностей о вашем странствовании. Паспорт Ж<анетты> был отослан в тот же день.
Что делает Рашель Ада?
После вашего отъезда у нас царит спокойствие Тихого океана, и, если бы я не шумел и не каламбурил, вполне можно было бы подумать, что с вами уехали все... а разве это не так, разве вы не увезли наши сердца, что и даст излишек весу в вашем багаже на 7 фр.
Прощайте.
Рукой H. А. Герцен:
И на этот раз, как всегда, А<лександр> говорит, а я молчу, хотя тот, кто захотел бы меня услышать, и без того услышит, -- ты, Эмма, слышишь ли меня!? Писем от Г<еорга> нет.
Больные наши поправляются. Элиза очень слаба. Тата продолжает меня безжалостно мучить и обнимает Гораса, и тебя, и Аду... я тоже... А пока прощайте, дорогие, дорогие друзья! Пусть ваше путешествие и приезд будут столь приятны как я вам того желаю.
Ваша, всем сердцем ваша
Н.