30 мая.
День нашего отъезда, намеченного на 1 июня, остается без изменений. Мне радостно уезжать с мыслью о том, что тут ли, там ли, но мы, наконец, встретимся; мне весело думать, что я избавлюсь, наконец, от этого судорожного, засасывающего, беспокойного и болезненного существования, которое я влачил в течение полугода. Но в каждом человеке есть большая логическая цельность, и если под давлением обстоятельств он отклоняется от своего пути, то затем постепенно опять возвращается, как маятник, на свою вертикаль. Была минута (ты уже упрекал меня за это), когда я думал, что примирился с Парижем, но я покидаю его теперь с тем же чувством негодования, с каким покидал в 1847 и 1849 годах. Я не утешаюсь вечным ответом, что повсюду в другом месте жизнь еще более отвратительна, -- пусть она будет как угодно отвратительна, но раз она вас не
интересует, она вас и не затрагивает. Кстати, я получил длинное и очень интересное письмо от Каппа. Он совершенно ошеломлен Нью-Йорком. То, что он приводит и рассказывает в своем письме, хоть и не ново, а все же носит ту печать реальности, которую приобретают факты, когда их подтверждает человек, вам знакомый. Да, личная свобода там -- не насмешка. Итак, саrо mio, рано или поздно мы с тобой погуляем по Нью-Йорку, -- говорю это не как пророчество, а все взвесив. Европа же пусть себе разлагается и гниет сколько ей угодно. -- Фрёбель прочел несколько страниц из "V and Ufer" в своих лекциях о революционном движении в Европе; он изложил мои взгляды на Россию, и все это вызвало несколько газетных статей -- also ich bin bekannt am andern Ufer[59].
К<апп> пишет, что одна газета заявила: "Русский может быть либо рабом, либо анархистом". На другой день граф Гуровский -- русский шпион -- послал к Фрёбелю спросить, кто этот русский автор, которому он (Гуровский) всецело симпатизирует. Фрёбель не назвал фамилии. Гуровский же, встретив его, сказал, будто знает, что это сочинение Головина. -- Transatlantische Cancans[60]. За русскими шпионят даже там; шпионы, верно, есть и в Полинезии, и в Бандалезии, и в Магнезии.
С другой стороны, настроение у меня дурное, -- это русское дело, как свинцовая пломба, это тяжело, отвратительно (мне запломбировали зуб -- куда ни шло, но пломбировать мозги...) -- и я должен уехать именно теперь, когда нужно было бы предпринять еще кое-какие шаги! Твоя новость о Голохвастовой приятна, но деньги-то еще в России или нет? Если они там, их всегда могут конфисковать, как это однажды уже было сделано. Но как они глупы, эти люди. Коммерческий банк выдает билеты на предъявителя, которые можно продать где угодно. Потормоши немножко своих швабов, они до сих пор ничего ощутимого не сделали. Видимо, Ротшильду это дело окончательно опротивело, а мне надо уезжать. В субботу ожидается письмо от Гассера, я его дождусь. Прощай.
Я тоже написал донос, но кроме того -- на тебя моей матери, спроси у нее, злодей ты эдакий!
Так как я раньше 5-го не попаду в Ниццу, ты можешь послать мне несколько слов в Марсель до востребования; нужно только, чтобы письмо дошло к 4-му.
Блажен... напоминаю тебе Beatus ille qui procul negotiis Пушкина:
Перед обедом водку пьет,
Имеет чин и в бога верит!