Теперь бы слѣдовало извиненія или по крайней мѣрѣ объясненія почему я не писала давно, не стану тратить словъ ни на то, ни на другое, суди какъ знаешь, какъ умѣешь меня, какова я есть -- не писалось другъ мой и все тутъ! -- раза четыре принималась, положу листокъ бумаги передъ собой, и перо возьму, и годъ, и число напишу какъ слѣдуетъ, иногда нѣсколько строкъ -- да такъ раздумаешся, такъ разговоришся съ вами -- что покажется глупымъ и ненужнымъ писать, а болѣе всего недостаточнымъ, нужнобъ видѣтся, говорить -- ни въ какую форму не укладывается то, что сказалось бы живымъ языкомъ -- и бросишь перо, и ломаетъ тебя невозможность передать все то что бы хотѣлось, это меня утомляетъ страшно, даже физически. Чтобъ писать къ вамъ нужны ужасные усилія, ужасная твердость, оттого что надо съежится, чего и чего не перечувствовалось въ послѣднѣе время! А вы други такъ далеко и такъ не хорошо у васъ, и болѣзни, и недостатки, не возможность пособить всему этому порождаетъ иногда во мнѣ желаніе разбится въ дребезги. Сколько отрадныхъ явленій, сколько минутъ полныхъ жизни живой -- и все мимо васъ. Ну такъ буду же описывать тебѣ нашу прогулку въ Неаполь: вотъ двѣ недѣли какъ мы воротились оттуда. Марья Ѳ[едоровна] съ Колей и Наташей осталась в Римѣ, а мы всѣ съ семѣйствомъ Тучковыхъ провели три недѣли въ Неаполѣ, это лучшее время изъ всего путешествія по Италіи, чудный городъ! Всѣ наши окна были обращены къ Сред[иземному] морю, тамъ въ дали дымящійся Везувій; цѣлые часы, цѣлые дни я съ упоеньемъ смотрѣла на эту безпрерывно-мѣняющуюся панораму, даже въ дождь, въ ненастье такъ вездѣ хорошо, хорошо и кататся, хорошо и дома сидѣть у окна, безконечно хорошо. Начиная съ разсвѣта, и такъ, мигъ за мигомъ я упивалась этой живой картиной, наконецъ ночь -- мрачный, величественный Везувій каждую минуту выбрасываетъ огненный снопъ, и огненый потокъ лавы опоясывая его теряется въ морѣ; я полюбила какъ друга эту гору, я такъ сочувствую ее волканической жизни -- меня физически тянетъ въ её огонь; а тутъ мѣсяцъ, свѣтлый, блѣдный, тихо, тихо поднимается, серебритъ море; глаза невольно обращаются туда, рыбачьи лодочки такъ беззаботно скользятъ, будто играютъ, забываешь трудъ бѣдняка, и также беззаботно ложишся въ постель и засыпаешь спокойно. Новый день -- новые наслажденья. Съ утра мы брали обыкновенно двѣ коляски, потому что насъ десять человѣкъ, отправлялись смотрѣть древности, Геркуланомъ, Помпею и т. далѣе, взбирались на Везувій -- возвращались домой въ 5 часовъ, прямо за table d'hôte, тутъ ужь новая комедія, всѣ эти лица, иные разговоры -- иногда смерть грустно, иногда смертельно смѣшно. Спальная у каждаго была особенная, а сходились мы всѣ въ одну гостинную. На меня безконечно хорошее вліяніе имѣла встрѣча (съ молодыми) Тучковыми, и близость съ ними, особенно Natalie, богатая натура и что за развитіе, и ихъ не пощадила жизнь, сколько подавлено, измято, убито, сколько Детали отъ ненужной борьбы, а ктожь зналъ что она ненужная?? Такъ ли ужь случилось, или въ самомъ дѣлѣ глядя на нихъ, у меня много набралось новыхъ силъ -- "на что?" на жизнь. Новая связь съ жизнью.

Словомъ, три недѣли прошли какъ три дня, и въ первый разъ пришлось мнѣ испытать совершенно незнакомое для меня -- беззаботность нащетъ дѣтей, только было больно что я върозь съ ними, иногда тоска давила, хотѣлось взглянуть на нихъ, услышать ихъ голосокъ -- но это тревожное, не дающее забытся ни на одну минуту чувство -- не существовало вовсе, потому что они были съ М[аріей] Ѳ[едоровной]. -- Это же самое часто отравляло самыя прекрасныя минуты, мнѣ такъ было больно, что она не раздѣляетъ ихъ съ нами; конечно для нее было вознагражденіе въ самомъ этомъ лишеніи, потому что быть полезной другимъ для нее кажется выше всѣхъ наслажденій, но все же мнѣ это было больно и совѣстно безконечно. -- Эти три недѣли -- свѣтлая, яркая полоса, не смотря на то что цѣлая недѣля пропала въ розыскахъ украденнаго портфеля со всѣми бумагами и документами. Въ Римѣ гадко, погода ужасная, мрачность, сырость, мѣшаетъ даже жить прошедшею жизнью, куда поѣдешь въ такой ливень? Мы скоро уѣзжаемъ отсюда, куда -- незнаю, хотѣли воротится въ Неаполь, показать его М. Ѳ. потомъ въ Палерму -- но все мѣняется безпрерывно, вѣрно ни чего незнаю.

Возвращаюсь къ твоему письму -- на первой страницѣ я невольно остановилась на этомъ словѣ "и въ этотъ день, я была не имовѣрно щастлива" -- Вотъ и нетребуй болѣе отъ жизни, ужь и то слишкомъ много, если можно быть щастливой въ иной день -- цѣлый день! Съ радостью и завистью читала я описаніе празднованія твоихъ и Гр[айовского] имянинъ. Потомъ, моя Таня, скажу тебѣ откровенно, что я горько улыбнулась читая твои дѣтскіе вопросы "ужь неразсердилась ли ты на меня, ужь не забыла ли, не разлюбила ли?" -- Да станемъ же во весь ростъ, бросимъ всѣ сердечки, медальончики, обѣщанія, клятвы, увѣренія въ дружбѣ, -- чѣмъ истиннѣе, чѣмъ глубже любишь, тѣмъ ненужнѣе все это; я пишу тебѣ откровенно и не думаю, чтобъ ты разсердилась, вѣдь это унижаетъ { Между строками, надъ этимъ словомъ вписана дата продолженія письма: 15 ((Фев)) Мар[та]}, съуживаетъ отношенія, я какъ то такъ привыкла широко и свободно любить, болезненный періодъ прошелъ для меня совершенно, я не могу болѣе какъ преждѣ устраивать прочно дружбу, обносить ее высокою оградой и крѣпко на крѣпко запирать вороты, чтобъ непосвѣщенный не смѣлъ перешагнуть порогъ -- это дѣтство, это неувѣренность въ томъ, что охраняешь такъ, болѣе чѣмъ когда нибудь люблю всѣхъ нашихъ друзей, болѣе чѣмъ когда нибудь вѣрю имъ -- и не требую ничего, и не боюсь ничего; чѣмъ болѣе живу, тѣмъ болѣе убѣждаюсь, что единственное, существенное благо въ жизни -- это симпатія, ктожь подвергнетъ его даромъ вліянію чегобъ то не было? И что, такъ легко, можетъ имѣть вліяніе на него? Еслиже оно таково, что легко можно имѣть вліяніе на него -- пусть, я отказываюсь отъ такого непрочнаго блага, одной игрушкой меньше!--

Вчера нѣсколько строкъ отъ О[гарева] и Гр[айовскаго] которыя меня очень успокоили нащетъ Ел[изаветы] Б[огдановны] ей лучше, она можетъ ѣхать -- стало и ему лучше, зная какъ онъ ее любить и какъ она ему необходима -- я ужасно боюсь за него. Жаль бѣдныхъ Кав[елиныхъ] жаль мнѣ её, я дѣйствительно сама никогда не замѣчала въ ней ничего дурного; не отъ предубѣжденья ли или ужь такъ -- не имела ни какой симпатіи, но и отвращенья не имѣла, Александру же она нравилась и онъ любилъ её, еще разъ Боткинъ писалъ о ней съ большими похвалами, но все же этаго недостаточно, ни однаго друга -- это страшно. Силеньку я сама люблю какъ преждѣ, и мнѣ ужасно жаль, что она отошла отъ меня, болѣе жаль за нее даже, чѣмъ за себя, -- это не гордость, а то, что у меня то вѣдь много хорошаго въ жизни, а у нее мало, и что за причина этому -- до сихъ поръ не могу понять, я охотно признаю свои недостатки и ошибки, особенно черезъ годъ можно смотрѣть на свои поступки какъ на посторонніе -- кромѣ искренней любви и безконечнаго желанія добра имъ обоимъ -- невижу ничего, жаль что это не понято, а можетъ даже принято за что нибудь другое; я нѣсколь[ко] разъ писала ей и Кет[черу], мнѣ. хотѣлось отъ нихъ отзыва такого же симпатичнаго какъ мой привѣтъ -- ни слуху, ни духу, даже Сашѣ не отвѣчаютъ, который ихъ такъ любитъ -- пусть это такъ или имъ такъ лучше, а мнѣ больно. И какъ я ни щастлива безконечно въ этомъ отношеніи -- вездѣ встрѣчи глубоко симпатичныя, вездѣ есть люди близкіе, -- но одно другимъ не замѣнимо, -- впрочемъ я увѣрена что это только недоразумѣніе, и что оно пройдетъ. Продолжаю читать твое письмо и опять улыбаюсь -- "неужели ты не выбралась Наташа изъ современной привычки щитать каждую женщину за сплетницу, врага и т. д.?" -- О Таня, Таня я небуду отвѣчать тебѣ на это, это проста бредъ, ты бы должна была довольно знать мою исторію -- сначала я была дома и ни къ кому неподходила, потомъ подходила робко, но съ полною довѣренностью, ужь если подходила, теперь я не могу не подходить, и все равно женщина или мущина, лишь бы внутренній голосъ сказалъ мнѣ что есть общее, я этому голосу довѣряю безконечно.

Вчера я думала, что отошлю тебѣ это письмо, но такъ много оставалось не договореннаго, сегодня тоже немогу окончить, такіе перевороты совершаются въобщемъ, такъ полонъ или ожиданія или изумленія...

16е. Вчера Папа далъ Конституцію, которую народъ праздновалъ вяло. Хотѣлось бы чтобъ вы знали обо всемъ, что здѣсь дѣлается, а писать нѣкогда[?]. Дѣти всѣ здаровы въ настоящее время, и мы съ Сашей немножко поправились въ Неаполѣ, начинаю опять понемножку заставлять его читать, писать, а умъ оставляю совершенно въ покоѣ, при малѣйшемъ усиліи -- замѣтно утомленіе. Поблагодари когда увидишь Альфонскаго за его память, да придумай чтонибудь любезное сказать ему отъ меня, а я не умѣю. Друзьямъ всѣмъ поклонись хорошенько, обними того, кого знаешь обняла бы я. Пиши мнѣ о Ѳедѣ, люблю этаго ребенка съ уваженьемъ, я увѣрена что онъ будетъ хорошій человѣкъ, съ другими же мало знакома. Узнай Таня сдѣлали ли его портретъ, я писала объ этомъ къ Н. П. Боткину еще до Неаполя, но никто, ничего не пишетъ объ этомъ, мнѣ хотѣлось подарить М[аріи] ѲСедоровнѣ] которая ужасно груститъ бѣдная. --

Хорошо Сергѣй Ивановичь, хорошо, такъ вы напишите намъ завтре, завтре, послѣ завтре -- Еслибъ Таня была на моемъ мѣстѣ, юна подумала [бы] что вы ее ненавидите, что вы ей врагъ, считаете ее за преступницу, убійцу и т. д. я право мирнѣе [?] и вижу въ этомъ только лѣнь, которая насъ всѣхъ обуеваетъ иногда, да и проходитъ иногда, а васъ обуяла да и непроходитъ ужь -- оно просто для тѣхъ, которыя васъ любятъ, и кому хотѣлось бы, чтобъ вы промолвили словечко -- вижу, насмѣшливо улыбаетесь и думаете "экой вздоръ понесла, видно что досугъ болтать пустяки" -- ну чтожь, я и тѣмъ довольна, что подразнила васъ немножко, а то что, все сидите да курите, курите, курите.

А нашъ какой досугъ, народъ бродячій, вотъ скоро надо будетъ укладыватся съ ребятишками, да ѣхать незнаю куда!... Не сердитесь Сергѣй Ивановичь, не сердитесь, вѣдь это не то что лѣнь писать к друзьямъ -- не то, чтобъ вкусъ испорченъ былъ, не то чтобъ подальше отъ дѣла, а -- если въ васъ есть хоть искра христіанская -- такъ вы поймете, что совсѣмъ другое. -- Эти дни Таня, мы почитываемъ Пушкина -- что это за натура, какъ жилъ то [?] онъ вѣрно, глубоко -- то затронетъ дремавшую или давно заснувшую, почти не замѣтную струну въ душѣ, то вызоветъ тебя на симпатію, то отвѣтитъ такъ симпатично, иное слово -- какъ теплое пожатіе руки друга -- внесетъ миръ и твердость въ душу, примиряется съ собою и со всѣмъ, то вызываетъ вонъ изъ тѣснаго кружка въ даль, въ ширь -- а это чаще, всѣ двери, всѣ стѣны становятся ненавистны почитай Пу[шкина] и вспомни обо мнѣ; -- да какъ то онъ и васъ всѣхъ напоминаетъ ужасно, какъ читаешь его -- будто вы всѣ сидите вокругъ и слушаете -- дать волю такъ -- Богъ знаетъ что напишешь, пора остановится; ну а ты побранишь меня Таня за то что долго писемъ нѣтъ -- да и стою! брани, сама знаю что стою. Только пиши, все также пиши мнѣ много, моя Таня.

[Приписки по краямъ письма:]

[1] Какъ то странно оставить пустое мѣсто въ письмѣ къ тебѣ. -- Картину Саша тебѣ нарисовалъ, да ужъ и безъ того Ал[ександръ] бранится, что письмо тяжелое. Пиши, пиши.