И мнѣ Татьяна Алексѣевна смертельно хочется васъ видѣть, вотъ что то будетъ отъ Министра, впрочемъ -- если и нѣтъ -- намъ не горе, и нѣтъ то ето будетъ намъ вмѣстѣ! --
Какъ встрѣтили вы новаго гостя, пришельца изъ вѣчности? вѣрно не такъ хорошо какъ мы, потому что въ столицѣ не дадутъ такъ хорошо встрѣтить. Хоть я и больна была, но ето не помѣшало (какого! люди мѣшаютъ болѣе болѣзней -- бѣдные, жалкіе!) весь домъ спалъ, -- а мы были вдвоемъ, вдвоемъ! -- Но что говорить, глупо. Вы понимаете. И вамъ было послано благословеніе -- дошло ли?
Обнимаю васъ отъ всей души. Ваша Н. Гер[ценъ]
А что съ Папинькой-рыцаремъ? Пожмите ему отъ меня руку да покрѣпче, за что онъ насъ забылъ?
К письму 15. Om Губ. представление -- 26 декабря 1838 г. губернатор вошел к министру внутр. дел гр. Д. Н. Блудову с представлением о снятии с Герцена надзора. 1 февраля 1839 г. последовал отказ шефа жандармов А. X. Бенкендорфа (над. Лемке, т. П, стр. 238). Столь же безуспешно было и ходатайство И. А. Яковлева. -- Написал Университет[...] Вятка -- эти слова Герцена доказывают, что утраченная рукопись его автобиографии ("О себе") охватывала и его жизнь в ссылке, вопреки мнению комментатора советского акад. издания (т. I, М. 1954, стр. 510). Поэтому вполне возможно, что напечатанные Т. П. Пассек отрывки (см. изд. 1954 г., т. 1, стр. 251-256) взяты ею из бывших у нее частей рукописи именно этой автобиографии (ср. там же, стр. 503, где цитируется ее неизд. письмо Огареву от 19 ноября 1872 г.).
16. Н. И. АСТРАКОВУ
[14 февраля 1839 г. Владиміръ]
Любезный Друг! Знаешь ли когда я пишу къ тебѣ и вообще къ близкимъ родственникамъ души?.... Вдругъ мнѣ смертельно захочется кого нибудь изъ друзей, и взгруснется по немъ -- я за перо и писать, тотчасъ онъ и является на сцену и прозрачный образъ его ходить по моему письменному столу, какъ будто живой, и письмо мое собственно нѣсколько словъ изъ разговора съ мнимымъ собесѣдникомъ. Ну вотъ посмотри, ты и Татьяна Алексѣевна сидите тутъ за шандаломъ. Щека подвязана { Переправлено изъ Зубы подвязаны.}, рука протянута мнѣ. А вы вѣдь воображаете что живете въ Москвѣ близь Дѣвичьяго Поля. Вотъ шандалъ и столъ кверхъ ногами -- чернилы льются пополу, я самъ прижался на потолкѣ, сани ѣдут по крышкѣ -- это является духъ Кетчера -- черепки дома, обломки моихъ рукъ и моихъ трубокъ неразрывны снимъ также какъ и чистая, высокая дружба. Ей Богу я васъ такъ люблю, ну смерть люблю.... Вотъ когда мы усядимся рядкомъ и ты и твоя Она и я и моя Она и мы (( нрзб.)) всѣ на цѣлый вечеръ, а то всё какъ то смутно встрѣчаемся. 18 Апрѣля я был сумасшедшій, а 21 Гѳнваря -- весь въ хлопотахъ,
-- (Голохв[астовъ] обѣщалъ мѣсто моему Вятчанину черезъ нѣсколько мѣсяцовъ и то не въ гимназіи).
Я въ послѣднее время мало писалъ, а читалъ много. Между прочимъ очерки изъ Гегеля. Много великаго, однако не всю душу захватываетъ. Въ Шеллингѣ больше поэзіи. Впрочемъ Шеллинга я читалъ самаго, а Гегеля въ отрывкахъ, это большая разница. Главное что меня восхитило это его Пантеизмъ -- это его Тріипостасный Богъ -- какъ Идея, какъ Человѣчество, какъ Природа. Какъ возможность, какъ объектъ и какъ самопознаніе. Чего нельзя построить изъ такаго начала. Гегель далъ какую-то фактическую, несомнѣнную непреложность міру идеальному и подчинилъ его строгимъ формуламъ, т. е. не подчинилъ, а раскрылъ эти формулы его проявленія и бытія, но онъ мнѣ ненравится въ приложеніяхъ. Что вовсе не мѣшаетъ мнѣ пребыть съ чувствомъ истиннаго уваженія и таковой же преданности.