Милая Таня, я подумала какъ давно не имѣю отъ тебя вѣсти, какъ давно сама не писала тебѣ -- и стало мнѣ грустно, такъ грустно -- ужасъ! Ужь будто и нѣтъ тебя на свѣтѣ, будто ты и забыла меня... о нѣтъ, нѣтъ, не надо! живи моя Таня, люби меня. Ради Бога напиши мнѣ тотчасъ, какъ получишь мое письмо, к 1му Іюлю насъ ужь не будетъ здѣсь; пиши въ трактиръ Демута, въ 12й No. Уложившись совсемъ въ дорогу мы переѣхали сюда только на нѣсколько дней, (квартерѣ вышелъ срокъ) и должны прожить мѣсяцъ пріятная жизнь -- и деньги бросай, и время бросай, тогда какъ можно бы все употребить съ пользою -- да, видно -- сладкое, не перевѣшивай горькаго -- законъ судьбы; судьба, судьба и что такое судьба, пустое слово, а жизнь течетъ и утекаетъ, душа погруженная въ блаженство волей высшей, святой, чувствуетъ боль, чувствуетъ не хорошее, я далеко отъ того чтобъ роптать, но иногда слабѣютъ силы и выжимается изъ груди ((про[клятіе] [?])) невольно грустный звукъ. Третьяго дня были мы на кладбищѣ, Александръ только впервый разъ повезъ меня на прахъ малютки Вани, -- о какъ хорошо мнѣ было, какъ я рада была что ногу плакать, кажется тутъ все окаменѣвшее въ груди вылилось слезами и такъ лехко мнѣ стало, душа освѣжилась, отдохнула и смылась пыль налегшая на нее. Да, земля тутъ, бѣлый мраморъ тутъ, и слова младенецъ Іоаннъ -- тутъ, а его нѣтъ, гдѣжь онъ, куда отлетѣлъ, куда???... О! бросилабъ я землю и полетѣлабъ за нимъ, за нимъ, въ высоту, или вонъ туда, туда, вдаль -- онъ мой дитя, мной рожденъ, и я не знаю гдѣ онъ, что съ нимъ, и никто мнѣ не скажетъ, и спросить мнѣ не кого --! Жизнь, жизнь не будетъ и меня, и имъ не кого будетъ спросить обо мнѣ... -- жаль ихъ! Онъ грустенъ теперь, мой бѣдный Александръ, да и у когобъ стало силы все выносить съ твердостью... Напиши мнѣ Таня что ты дѣлаешь, не прислать ли тебѣ наши портреты чтобъ ты ихъ списала для себя, только я гадко написана, странное лицо, другой живописецъ не можетъ сдѣлать сходнаго выраженья, черты мои, но не живые, что-то деревянное, ты можетъ поправишь это, ты знаешь меня, вѣдь я кажется писала тебѣ въ Маіѣ, чтоже ты не отвѣчала мнѣ? -- Я такъ живо воображаю твой укромной уголокъ, твою мирную, безмятежную жизнь -- тебя съ твоей кистью и палитрой, твои огненные глаза и твою прекрасную душу -- и такъ хочется перенестись къ тебѣ --
Не знаю когда мы увидимся, и знаемъ ли мы, что съ нами будетъ завтре --
Что дѣлаетъ Николай, пожми ему за меня руку, и за Александра я жму вамъ обѣимъ, его нѣтъ и онъ не знаетъ что я пишу къ тебѣ, а ждать нельзя, пора на почту. Маленькой Александръ цалуетъ тебя, онъ здаровъ, страшный говорунъ, а еще не ходитъ, не давно порадовалъ насъ тѣмъ что сталъ стоять на ножкахъ, много съ нимъ радости и горя, дай Богъ пожить мнѣ, хоть пока нужна ему моя жизнь (а здоровье мое слабо), кто въ состояньи дѣлать то что матери лехко. Мнѣ все вѣлятъ беречь себя, не заботится, не самой дѣлать, а приказывать дѣлать -- на чтожь тогда моя жизнь, что я буду дѣлать, мало понимаетъ меня тотъ кто говоритъ это. --
Много перемѣнилась я послѣднѣе время. Ты знаешь что моя Саша умерла, знаешь что она мнѣ была -- то время, когда мы не считывалися [?] въ своемъ кругѣ -- переломъ жизни.
36. Н. И. и Т. А. АСТРАКОВЫМЪ
[7-8 сентября 1841 г. Москва]
Доносимъ Татьянѣ Алексѣевнѣ и Николаю о появленіи нашемъ въ Москву. Незнаю успѣю ли сегодня побывать, между прочимъ потому что я безъ сапогъ которые въ товариществѣ чамо[дана] и сак[вояжа] [?] украли по дорогѣ. Мы покамѣстъ въ большомъ домѣ. До 11 утра и отъ 4 вечера до 9 я видимъ, а потомъ черезъ денекъ устрою себѣ гдѣ нибудь убѣжище.
А. Г.
[Приписка H. A. Герценъ:]
Таня моя, мы здѣсь -- чего жь больше? или я приду къ тебѣ, или ты приди въ маминькины комнаты в 3емъ часу. --