– Двадцать копеек серебром! – повторила барыня, и никто еще не говорил с таким нежно дрожащим и в то же время исполненным негодования голосом о двугривенном.
– Точно так.
– Вы точно нехристи – двадцать копеек серебром!.. За что? За простую воду… слыханное ли это дело?.. Вода – дар божий, для всех течет – и двадцать копеек серебром!
После этого замечания, зараженного коммунизмом, она пошла с ворчанием в другие комнаты. Но потеря ее вознаградилась московским купцом, точно так же перекрестившимся и раскланявшимся со всеми, точно так же спросившим себе чаю. Через минуту оба бородача говорили между собою, как старые знакомые, в то время как остальные проезжие рассматривали друг друга, как иностранцы.
– Что, батюшка, из Москвы или из Питера? – спросил петербургский купец юношу с патриархальным видом.
– Да, – отвечал молодой человек, которому смерть хотелось выдать себя за юнкера; он с этой целью беспрестанно крутил слабые и пушистые намеки на будущие усы, – мы едем в Петербург.
– Изволили прежде в Питере бывать?
– Да, как же! – отвечал молодой человек, покрасневший до ушей: юная совесть угрызала его за то, что он еще не был в Петербурге, и за то, что солгал.
Господин в архалуке возвратился с лицом, украшенным каплями воды, и с полотенцем в руке:
– Трубку! Да скажи моему человеку, чтоб мой чубук принесли, не могу курить из ваших. А где же чай?