– Чандрыкин-с, – повторил господин в пальто с приметным волнением.
– Никогда не слыхал… никогда… не случалось.
Между тем помещик, до того московский, что ехал из Тулы, пришел в себя и, сделавши три-четыре вовсе излишние исправительные замечания своему человеку, возымел непреодолимое желание вступить в разговор и для этого вынул золотую табакерку вроде аттестата и непреложного права на участие в обществе, понюхал из нее и обратился к петербуржцу, который внутри проклинал отца и мать, что они пустили его на свет с такой немузыкальнойфамильей, да еще с такой, которую не случалось слышать дяде княжны Алины.
– А позвольте спросить, – спросил несколько в нос помещик, – каков у вас хлеб нынешний год?
– Превосходный, – отвечал чиновник.
– Давай бог, давай бог, а у нас червь много попортил…
– Надобно правду сказать, что хлеб стал лучше и больше с тех пор, как учрежден порядок по этой части.
– У нас, нечего греха таить, плох, вот уж который год, – продолжал помещик, не заметивший, что г. Чандрыкин говорит о печеном хлебе. – Доходы бедные, а расходы так-таки ежегодно и увеличиваются; а тут, как на смех, тащись полторы тысячи верст… Тяжебное дело, да вот сынишку в полк определить.
– А где у вас дело?
– В – м департаменте.