– В – м? Я очень знаком с обер-прокурором – прекраснейший человек! – заметил чиновник, начавший забывать княжну Алину: так натура бывает сильна.
Помещик глубоко вздохнул.
– Ох, уж лучше б вы не говорили; а то, ей богу, так вот и подмывает попросить письмецо – так бы несколько строчек, да не смею и просить; я, конечно, не имею никаких прав на ваше благорасположение… а знакомых нет почти никого; без рекомендации куда сунешься, сами изволите знать…
При этом помещик придал невероятно жалкое и подобострастное выражение своему лицу, – выражение, вероятно, редко виденное на гумне и в усадьбе.
– Мне очень жаль – но другое дело, если б я был сам в Петербурге, я бы мог переговорить; ну, а писать письмо – это не водится между нами. Впрочем, г. Z такой прекраснейший человек, к которому не нужны рекомендации; если ваше дело право – ступайте смело, прямо… и вы увидите.
– Мое дело-с… ясно, как день (пословица, выдуманная не в Новгородской губернии и вообще не в этом краю: день в тот день, как почти во все прочие, был туманный). Вот, извольте видеть, в 1818 году умер у меня дядя… человек был солидный, известный… Ну, а духовную написал такую, что вот до сих пор процесс длится у меня с сестрами… Я не умею ясно изложить вам обстоятельства дела… позвольте мне прочесть последнюю апелляционную жалобу… Эй, Никитка, подай из кареты несессер!
– Сделайте одолжение, – сказал чиновник, несколько успокоившийся от кондукторской трубы, – он очень хорошо предвидел, что Никитка не успеет принести несессера, как их уже позовут… Так и случилось.
– Господа почтовой кареты и брика! – возвестил кондуктор.
– Идем, идем! – раздалось с трех мест. Чиновник поспешно вскочил и, сказавши «очень жаль!» помещику и «bon voyage, messieurs!»[135] остающимся, побежал карету, напевая Карлушу из «Булочной». Вероятно, разговор о хлебе напомнил ему эти куплеты, пением которых он засвидетельствовал о своих усердных посещениях Александринского театра.
Не проехала почтовая карета версты, как Никитка подал помещику несессер.