Встречу свет твой, в белом льне;
Лик явленный, сокровенный
Мы сольем, воскреснув, оба,
Я -- в тебе, и ты -- во мне!1
Вячеслав Иванов
Поэтическое творчество нашего времени все более ведет к освобождению и утверждению личности. Из заповедных глубин души человеческой оно пробуждает к жизни все новые голоса ее и вместе с тем гонит прочь все то, что раньше казалось неразрывно связанным с этой душой, было как бы частью ее. Ревнива впервые познающая себя душа, -- и видит врага во всем, что не она. Человек прежде не знал, где грань между ним и миром, -- он узнал, он отъединился. "Пой Разлуки Вселенской песнь!"2 -- взывает поэт к своей музе, и не молкнет в мире песнь Разлуки. Не только с чуждым ему суждено человеку порывать -- разлученность становится законом его собственной души. В своем искании правого добра и любви он отвращается от всех прежних понятий добра и долга, от идей, замысливших каменеть там, где все -- пламя, порыв и чудо. Но это самоосвобождение несет с собой и внутренний раскол, и может быть, в глухой ночи гордый индивидуалист тоскует про себя по старому, гонимому и все же вечному добру... Все поэтическое творчество наше ознаменовано этим разрывом, ухождением. И в прошлом нам видится целый ряд образов, воинствующих иноков свободы. Борьбой против рабской толпы, нивелирующей морали, определяется дерзновение Байрона, борьба с тиранией долга, со скрижалями завета выковывает странные образы горных отшельников Ибсена. Если оглянуться, за нами лишь вереница уходящих... Их мощный индивидуализм определяется их сильным, реальным врагом.
Но вот редеют ряды врага, мир становится прозрачнее, -- но вместе с врагом словно тают, улегчаются черты борца, ибо вражеской силой крепнет лик бойца. Мы уже почти не можем уловить образа последнего великого индивидуалиста -- Заратустры. Да и полно, индивидуалист ли он?
Но жажда свободы не утолена -- если нет больше явного врага (категорического императива, идеи "греха" и т. д.), зато несменно вокруг нас -- страдание, смерть, зло, и человек не властен над ними. Но если он и не в силах отклонить зло, то он может добровольно принять его и сказать: я так хотел.
"Всему самому страшному говорю я -- да будет!" -- "Amor fati"3. Такие речи слышим мы от Ницше. Герои Вагнера сами венчают себя на гибель безысходную. "Ailes ward mir nun frei" -- так Брунхильда встречает позор и смерть4.
Весь современный индивидуализм запечатлен этим духом вольной гибели. Это неизбежно. Этого требует державная свобода наша: -- и зло, и бедствия жизни должны быть признаны вольными, желанными. Обречены все, принявшие на себя бремя свободы, ибо свобода -- обреченность. Душа мира подчинена закону диалектики, и ритм ее -- в смене противоположностей. Так -- трагедия современного человека -- трагедия свободы превращается в трагедию судьбы, т. е. слепой зависимости. Обратный лик свободы -- рок. Древнее слово, древнее чувство рока вновь возродилось с небывалой силой. Кто из нас теперь не ведает над собой закона неизбежного, не лелеет "звезду своей судьбы" или не проклинает ее всечасно? Но и ненависть враждующих с "неизбежным" так исключительна, всесильна, так слепа ко всему остальному, что полонивший их душу враг -- воистину их Бог. У этих последних пределов "odi et amo"5 неразрывны.