Однако в живой человеческой личности две бездны -- свободы и необходимости не глядятся так прямо одна в другую и только случайное, бессознательное слово выдает неведомое и неразрывное присутствие их в душе современного человека. Хоть и прошла по миру весть, что свобода и необходимость одно и то же ("В душе моей покорность -- и свобода"6, -- говорит поэт), но думаем ли мы о том, что стремясь к свободе, мы ищем плена? Человеку не устоять на грани этих двух бездн -- одна поэзия возвращается оттуда, откуда нет возврата живым, и закрепляет в образах неуловимое.
Вяч. Иванов запечатлел в своем "Тантале" {В сборнике Северные Цветы Ассирийские. Москва. 1905.} этот миг самой краткой тени, полдень, вместивший всю полноту свободы и всю неизбежность рока.
Вяч. Иванов по-преимуществу поэт полдня, золотого равновесия, гармонии. Никогда поэзия не была внутренне так близка музыке, ибо, как в музыке, в его поэзии мелодии всегда развиваются на фоне широкой гармонии, сочетающей противоположности. Охватывая разом полюсы царства духа -- гибели и "славы свершения", дерзновения и покорности -- всякий образ его поэзии становится мировым, вселенским, становится музыкой. Его вечная песнь -- созвучие полярностей.
-----
"Тантал" -- трагедия свободы и рока, и это сближает ее с античной драмой. Не впервые неизбежное подошло так близко к человеку, как теперь. Весь героический век Греции освящен именем Рока. Выше престола богов высится таинственный престол Мойр -- Судеб. Сам Зевс только -- uoipayéxriè -- вожатый судеб, и оракул вещает не волю богов, а "волю безвольную" незрячей судьбы. Как ярко живет в сознании грека идея судьбы, явствует из тех имен и образов, которыми он так напрасно пытается уловить "незримую". -- "Мудр поклоняющийся Адрастее", -- говорит Эсхил7. Адрастея, неотвратимая, царящая в античной трагедии, не является нравственной силой, Немезидой, карательницей или мстительницей... Ни из религиозных, ни из нравственных мотивов нельзя понять мистерии судьбы, -- должно принять ее самое самодовлеющим законом. Смерть, гибель -- не как искупление и очищение, а как божественная стихия, субстанция, в которую возвращается все сущее, -- и прежде всего все избранники. Вспомним судьбы Пелонидов, Фиванского рода8, Геракла... После долгих веков непонимания эта древняя мудрость впервые в нас находит верный отклик и побуждает нашу мысль неизменно обращаться к Греции, ища родины нашим безродным, чуждым всему укладу современной жизни, прозрениям. В долгой борьбе за свободу индивидуальности человек отрешился от всех враждебных и благосклонных сил, он снова и более чем когда-либо одинок -- и потому лицом к лицу с Адрастеей. Но человек ныне не тот, что был, он не покорствует при встрече с необоримой, не немеет перед ней -- самые тихие, несмелые из нас тешатся игрой с неизбежным, ласкают и манят его... Впервые человек стал рокоборцем. Тантал заключает вольный союз с неизбежным, он сам становится неизбежным, -- но кто скажет, что этот тесный союз не смертный бой?..
Герой античной драмы трепетно склонялся перед необходимостью, не чуя своего "святого дерзновенного я". Он не знал, что он единый, не ведал своей божественной души. Пробудившись однажды, душа эта стремится все глубже познать себя, и весь ход европейской культуры характеризуется дальнейшим ростом ее.
В Тантале эта познавшая себя душа вновь встретилась с неотвратимой. Древний эллин не мог сказать:
...познал я, девы, что крылатый миг
и вечность, дольний цвет и звездный свод,
что все -- мое зерцало, и что я один.