В этих словах Тантала слышится дерзновение мысли, прошедшей через весь искус кантианства, и вновь сжигаемой жаждой, -- слышен дух нового человечества.
Но для нас и эти слова уже далекое прошлое, наследие монументального байроновского века. Не они роднят Тантала с нами -- нет больше созвучия с пафосом дерзновения и гордыни у нас "себя забывших". Но --
...неизбежен сердца рок.
Не волен дух остановить свой бег. Титан
в груди возводит солнце неотступное.
Кто скажет солнцу: "Здесь пребудь, не восходи
до славы полдня, не стремись к полуночи!.."
Не гордость Тантала, а неволя его, неизбежность его судьбы роднит его с самыми тихими, смиренными из нас. Всякий, "чей неизбежен дух", близок Танталу, царю взысканному. А кто не помнит себя ныне таким?
Тантал не даром равняет себя с солнцем, -- он сам как бы страдальный аспект его, и мистерия его -- мистерия солнца. Трагедия начинается пышным утром в алой заре, но чуется, что "ночь сторожит" и конец ее -- ночь и "погасшее, мертвое солнце". Не гордыня и алчность Тантала накликали на него беспримерную казнь, нет. Ночь -- душа Тантала. Он обручен с ней ранее, чем взошло его солнце, и все богатство и полуденность его -- дары ночи, неизбежной, на краткий срок освободившей его. В темном речении Адрастеи: "Я была твоей!" разгадка его судьбы. Тантал обречен. Пусть миф повествует нам о дерзновении, избытке и щедрости его -- нет веры в это: это лишь обличья единой, тайной сущности его -- изначальной обреченности. Человек принял в себя весь мрак неизбежного, назвал его своим ("я была твоей!") -- сплелся, перевился с страшной Адрастеей, сам стал черной тенью, павшей на мир, черной гранью его... И когда, отвратив взор от своей бездны, он глянул в мир, то не увидел в нем ничего, кроме опьяненных цветов, солнц и зорь, ибо все страшное, темное, страдальное выпито бездной, зияющей ему. Полнотой, богатством, избытком -- полднем назвал он теперь жизнь, он, Ночи преданный, и некому убавить, отнять у него дары жизни, ибо сам он смерть, тень... Жизнь, многоцветная, многорадужная, как в темнице его стигийской ночью обвита, опоясана, задушена. Мир ему -- сердце, затопленное алыми розами, солнцем, кровью.
Отныне, Тантал, ты как око вечера,